Голубой ключик - Лариса Шубникова

— Достаточно, сударыня, — Бартенев встал и подошел к ней. — Я догадался, что вы особа деятельная.

— Неужто опять не угодила? — она склонила голову к плечу и накручивала локон на тонкий пальчик.

— Отчего же? Напротив. Мне нравится... — он умолк, поняв, что сказал лишнего.

— Оу, мсье Бартенев, что же вы замолчали? — она сделала крохотный шажок к нему и посмотрела хитро. — Что же вам нравится? Или кто?

— Не обольщайтесь, — Алексей не без удовольствия смотрел в синие глаза Петти. — Мне нравится, что вы не лежебока.

— Какой изысканный комплимент, — она лукаво улыбалась.

— Это задаток, сударыня, — Бартенев не сдержал улыбки: Софье удалось сделать его утро приятным.

— Так-так-так, — глаза Петти засияли любопытством. — Что вам нужно, Алексей Петрович?

— Самая малость. Вы сказали, что будет урок французского, стало быть, язык знаете. Вот и переведите для меня письмо. Второго дня прислали, а я не разобрал написанного. Сплошь вензеля да росчерки.

— С радостью, — она улыбалась искренне и без притворства, какое Алексей угадывал мгновенно. — Так велите отнести в мои покои, я перепишу для вас. Обещаю, сударь, без вензелей и росчерков.

— Весьма обяжете.

— Это начало крепкой дружбы? — она опять хохотала, тем и заставляла Бартенева улыбаться.

— Попытка — не пытка, сударыня. Дерзайте, — Бартенев улыбался с видом превосходства, но ровно до тех пор, пока не получил ответ барышни Петти.

— Да тут и дерзать нечего, — Софья улыбалась медово. — Вон уж и улыбкой цветете, и одолжения просите. Да и словоохотливы стали раз в десять против прежнего. Алексей Петрович, голубчик, напрасно вас называют Щелыковским лешим, вы на редкость обходительный кавалер.

— Только не приписывайте мою словоохотливость на свой счет. И потом, я никогда не называл себя лешим. А если вы любите собирать сплетни, то тут уж я помешать не могу. Как говорится, кому что нравится.

— Кстати, о сплетнях. Вот тут мне до вас далеко, сударь, — она ничуть не смутилась. — Вы ведь предпочитаете их получать из первых рук, не так ли? Рады, что умеете колдовать «Доносчика» и подсушиваете.

— Рад, Софья Андревна, очень рад. Не умей я творить эту волшбу, так лишился бы медяка на баталии, — Бартенев не без удовольствия смотрел на Петти: она чуть гневалась, а оттого и выглядела краше. Синие глаза сверкали азартом перепалки, грудь под тонкой косынкой вздымалась, а ресницы трепетали.

— Зачем вы его колдовали? Вот вопрос, так вопрос, — она выпрямилась и ехидно выгнула брови.

— Так и у меня есть вопрос, сударыня, — он грозно навис над маленькой девушкой. — Да и не один, если подумать. Почему вы защищали своего кучера? Зачем полезли под кнут купца? С чего бы вдруг принялись кормить острожных? Довольно или продолжить?

— А это совсем не ваше дело, Алексей Петрович, — она опять не испугалась, даже шагнула ближе, чтобы смотреть ему прямо в глаза, правда, для этого ей пришлось очень высоко поднять голову.

— В таком разе и меня не пытайте о «Доносчике», — Бартенев не хотел грубить, но сорвалось: не привык к тому, чтоб девица проявляла столько смелости в разговоре с ним.

— Алексей Петрович, не хмурьтесь, — она снова переменилась, хлопала ресницами и сладко улыбалась. — Экий вы вспыльчивый. Вам бы душицы запарить и попить настою. Говорят, пожилым людям оно на пользу.

— Неужто? А хотите знать, что помогает маленьким девочкам?

— Не утруждайте себя рассказом, — она беспечно махнула рукой. — Наперед знаю, что вспомните о розгах.

— Чего ж просто вспоминать? У меня приготовлено. Не хотите отведать, Софья Андревна? — спросил Бартенев, а потом нарочно нахмурился и напугал: — Ам!

— Ой! — она взвизгнула и отскочила, а после захохотала так, что и сам Алексей не удержался от смеха. — Сударь, вот не совестно вам в ваши-то года?

— Ступайте, — он указал ей на дверь. — У меня голова болит от вашего щебета. А стариков беречь надо, почитать и слушаться.

— Бедненький, — она попятилась. — Все ж, сделаю вам настою. Здоровьице поправите. Ой, а что это вы так недобро смотрите?

— Не испытывайте мое терпение, — пригрозил.

— Все-все, ухожу, — она присела в поклоне и весьма изящно. — Спасибо вам, Алексей Петрович.

— За розги?

— За беседу, — она благодарила от сердца, без притворства, чем опять удивила Бартенева.

— Спасибо в кармане не звенит, сударыня. Разочтитесь. Письмецо для меня переведите, и мы квиты.

— Авек плезир*, месье, — она тепло улыбнулась и была такова.

Бартенев глубоко вздохнул, понимая, что барышня Петти, хоть и покинула его, но оставила на память свой аромат, какой показался ему знакомым. Он мучился долгую минуту, вспоминая, и его усилия увенчались успехом:

— Фиалковое масло, — прошептал и хмыкнул.

После еще долго смотрел на столовую, какая раньше казалась ему слишком темной и мрачной. Нынешним утром что-то неуловимо изменилось: фарфор стал белее, скатерть — наряднее, а потолки — выше.

— Родя! — крикнул Бартенев.

— Туточки, сударь, — слуга заглянул в столовую.

— Вели седлать Яшку. Поторопи.

Через четверть часа Бартенев был в седле и на пути к камню-перстовику. Не то чтобы он желал этого путешествия, но долг чародея понукал. Проезжая мимо заснеженных елей, жмурясь от яркого зимнего солнца, он снова ощутил пустоту и безнадежность. Бартенев и раньше догадывался о причине, но не хотел и думать о ней. Однако пришлось: через год ожидали «Стужу», событие страшное для всей империи, а особо — для чародеев. Древняя сила, какую нельзя одолеть, наступала и требовала жертвы, да непростой, а добровольной. Вот это и глодало, и злило до зубовного скрежета, а помимо прочего, казалось отвратительным до тошноты.

Бартенев, какому по древности рода полагалось быть в Совете колдунов, спорил до хрипоты, убеждая чародеев не поддаваться древней напасти, но те, как один, твердили о многовековой традиции и не искали выхода. Алексею до оскомины надоело слушать: «Лучшее — враг хорошего», однако, силы были неравны: он один против десятка сильнейших колдунов империи.

Самое страшное, что именно роду Кутузовых, в котором теперь обретался Бартенев, суждено было найти жертву и отдать ее древнему лиху в обмен на благоденствие, какое длилось бы еще пятьдесят лет. Щелыково, надежно скрытое дремучими лесами, суть есть и было то место, откуда грозила «Стужа».

Одолеваемый непростыми мыслями, Алексей достиг камня-перстовика, ради которого и затевалась поездка. Большой плоский булыжник лежал там, где и появился много веков тому назад, серел под снегом, выступая из сугроба гладким своим боком.

— Не синий, слава Богу, — Бартенев вздохнул легче. — Ничего, время еще есть. Моя возьмет. Будут колдуны упираться, подам челобитную императору, он поумнее других, примет и слово мое, и мысль.

Побродив еще