Голубой ключик - Лариса Шубникова

В ответ Бартенев смог лишь кивнуть, а потом смотреть вослед очаровательной барышне, которая походила на птичку, случайно залетевшую туда, где ей не место. В тот миг и накатило на Алексея чудное, какое он сам для себя объяснил благодарностью, потому и сказал:

— Софья Андревна, вы искали «Русскую волшбу», так она здесь есть.

— А вот и нет, — она круто развернулась на каблучках, от чего ее юбки взметнулись. — Дэммит*! Я так надеялась, что она есть у Василия Иваныча, и опять незадача.

— Разве? — Бартенев задумался, точно зная, что том здесь. — Жаль. Бон суар, сударыня.

— Да-да, бон суар. Очень бон, — Софья кивнула и ушла в свои покои.

Алексей вошел в свою комнату, захлопнул дверь и встал, пытаясь сдержать улыбку. Странным образом тоска ослабила хватку, отступила на миг, давая дышать полной грудью и чувствовать. Бартенев понял, насколько он озяб и устал, а потому подошел к стене и прижал к ней ладони, согреваясь, ощущая пальцами, как горячий воздух бежит по жаровому каналу и ласкает теплом.

— Нет тома? — он отчего-то опять вернулся мыслями к Софье. — Быть того не может.

Бартенев двинулся к полке с книгами, на ходу стягивая с себя камзол. Небрежно кинув одежду на диван, он осмотрел корешки и не нашел того, что искал.

— Родька! — крикнул, зная, что услышит; служка не подвел и вскоре уже открывал дверь покоев Бартенева со всей возможность осторожностью.

— Чего изволите?

— Ступай к Василию Иванычу, спроси у него книжицу «Русская волшба». Вели мыльню прогреть и принести шуйского белого*. И чистого подай.

— Слушаюсь-с. А горячего взвару нести? — несмело спросил Родя.

— После.

Когда мужик ушел, тишайшим образом притворив за собой дверь, Бартенев с тоской посмотрел на постель, но взял себя в руки и пошел к мыльне, зная, что дел еще много, а вместе с ними и разговоров, каких обещал дядька Василий.

Внизу у лестницы столкнулся нос к носу с мужиком, в каком узнал слугу Глинских, его — Бартенев помнил — звали Герасимом.

— Прощения просим, — мужик отошел на шаг, поклонился и замер с почтительной улыбкой, но не обманул Алексея: в глазах Герасима виделась нагловатость вперемешку с осторожностью и разумением.

— Человек Глинских? — Бартенев знал это наверно, однако, ответ его удивил.

— Софьи Андревны Петти, — мужик зыркнул не без гордости.

— Ступай, — кинул Бартенев и пошел к мыльне, думая про себя, что надо бы приглядеть и за Герасимом, и за его хозяйкой. Алексей не то чтобы не верил двоюродным братьям, но догадывался, что Софье Петти по силам вскружить голову любому, кто будет слишком глуп и не заметит ее уловок.

Время спустя, когда отмытый дочиста Алексей расположился в своих покоях на уютном диване, в нему вошел дядька Василий:

— Не ко времени я? — спросил тихо.

— Садись, не стой, — Бартенев подвинулся, давая место Кутузову. — Что у тебя?

— А у тебя? — насупился дядька. — Что в Кинешме? Алексашкин долг отдал? Уговорился со Стрешневым?

— Отдал, — кивнул Алексей. — И Стрешневу пригрозил. Скажи сыну, чтоб учился сам за себя стоять. Не младенец, а все за чужими спинами прячется. Напакостил и в кусты.

— Алёшка, да будет тебе, — Василий Иванович залебезил. — Ну молодой он еще, горячий.

— Я все сказал, а дальше сам думай. Что с земельным наделом? Уговорился купить?

— Сделал. Да какой в нем прок? — Кутузов прислонился к спинке дивана и ослабил кушак.

— Лён, — бросил Алексей и прикрыл глаза. — Кинешемская мануфактура дает хорошее полотно, я ее выкуплю.

— И зачем? — Кутузов зевнул, показавы полное равнодушие к беседе.

— Лучшее полотно во всей Европе. Его без торга и заранее скупают британцы. Тебе деньги нужны?

— Нужны, Алёшка, ой, как нужны, — дядька заерзал. — И чего?

— У тебя земля и люди, так выращивай лён, я куплю, — вздохнул Бартенев. — О цене уговоримся.

— Так...эта...не обидишь? Ты уж давай, не обмани с деньгой.

Бартенев не ответил, а вот дядька продолжил разговор:

— Не зазорно тебе, воину, торговать-то?

— А тебе не зазорно об этом спрашивать?

— Так ведь... — Василий Иванович замялся, видно, вспомнил, за чей счет живет и хлеб жует.

— Зачем здесь Софья Андревна? — Бартенев наконец-то задал вопрос, который интересовал его по-настоящему.

— Гостит, — дядька ответил неохотно. — Ксюшку учит гиштории. Для чего, не знаю, все одно, толку не будет. В одно ухо влетит, а из другого выскочит. Ты вот что скажи, зачем тебе «Русская волшба»? Нынче Родька просил.

— Надо.

— Нету, — дядька снова говорил, будто слов жалел. — Осенью уронил ее в камин в зале. Случаем.

Бартенев задумался, но так и не смог понять, как можно ненароком свалить в топку увесистую книгу.

— Стемнело уж, — дядька зевнул и перекрестил рот по-старинке. — Верка, должно быть, к столу ждет. Пойдем, повечеряем.

— Здесь поем, — отговорился Бартенев: не хотел видеть братьев.

— Полно тебе, что ж бирюком сидеть? — уговаривал Кутузов. — Гостья в доме. Не стыдно?

Алексей тяжко вздохнул и кивнул, но про себя подумал, что ужин в компании непредсказуемой барышни Петти вполне способен превратить тоскливый вечер в веселый балаган.

— Ну так идем, — дядька тяжело поднялся и пошел к двери. — Спускайся.

За столом Алексей сел по правую руку от главы рода и стал дожидаться представления, а оно явилось в образе его двоюродных братьев — Алексашки и Федьки — высоких и краснощеких молодых людей, а вслед за ними и дам, какие шли непривычным строем. Возглавляла шествие Вера, улыбчивая и нарядная, за ней чинно вышагивали Ксюша под руку с барышней Петти.

— Матерь Божья, — Василий Иванович хохотнул. — Опять праздник. Софья Андревна, хвалю. С вашим приездом отрадно стало, глазу приятно. И Вера с Ксюшей зарумянились. Садитесь.

Бартенев слышал, как радостно сопели братья, как довольно кряхтел дядька, и понимал отчего: дамы сияли, улыбались, а такого давно уж не было в мрачном доме Кутузовых. Алексей знал причину: Софья Петти развлекалась, играла в званый вечер и, видно, не впервой.

— Вера, а чего там мужики в снегу копаются? — дядька укусил пирога и говорил с набитым ртом.

— Василь Иваныч, так мы... — замялась вдова.

— Горку делают, — грубоватая Ксения ответила правдиво. — Софья надоумила.

— Какую горку? — дядька обомлел. — Кататься? Чтоб юбки выше головы задирались? Не дозволяю!

Бартенев отложил вилку и стал дожидаться того, зачем пришел: балагана от барышни Петти. А он и не замедлил начаться: Софья аккуратно вытерла губы салфеткой, отложила ее и откинулась на спинку стула. От того ее косынка на груди чуть разошлась и явила взору белую кожу, сравнимую с атласом: гладкую и сияющую.

— Василий Иваныч, ну что вы такое