Голубой ключик - Лариса Шубникова

— Какую долю? — Софья играла невинность, глядя на Бартенева и его протянутую руку.

— Перестаньте притворяться, — он нахмурился. — Об заклад бились? Так отдавайте медяк.

— Полно, сударь, какой еще медяк? Не понимаю, — она улыбнулась и попятилась.

— Не лгите, — он наступал. — Отдайте деньги, пусть это будет наказанием за то, что делаете ставки на людей.

— Алексей Петрович, о чем вы? Должно быть, устали в баталии, — Софья принялась щебетать, пустив в ход весь свой арсенал дамской хитрости: она хлопала ресницами, склоняла голову к плечику и все своим видом давала понять, что суть есть беззащитный цветочек и совершенно ни в чем не виновата. — Сударь, меня дядюшка дожидается. Уж простите, не могу дольше вести беседу. Оревуар.

— Я все слышал, Софья Андревна. Глупо притворяться, — Алексей говорил со всей возможной серьезностью. — Это честная сделка. Я ударил Ляпунова по лбу, как вы и хотели, теперь разочтитесь. Медяк — это немного, отдайте. Иначе попрошу большего.

— Какого еще большего? Не понимаю вас, сударь, — Софья держала лицо: улыбалась и беззастенчиво строила глазки лешаку. — Вам бы сбитню горячего. Пойдет на пользу.

— Медяк, — пугал Бартенев злым голосом и взором.

— О, мон дьё, — Софья закатила глаза. — Да заберите вы свою медяшку. Нельзя быть таким жадным, Алексей Петрович. От этого кожа желтая делается и волосы выпадают.

Она вложила в его протянутую ладонь монетку.

— Эй, ты, как там тебя... — Бартенев обернулся к Герасиму. — Прими и купи побольше хлеба для тюремных.

— Как пожелаете, сударь, — Герасим одарил Алексея недобрым взглядом, не поклонился, но взял из его рук пресловутый медяк и увесистый золотой сверху.

— А вы, Софья Андревна, растеряха, — Бартенев достал из-за пояса ее муфту. — Держите и более не попадайтесь мне на глаза. Другим разом не буду добр к вам.

— Это у вас доброта такая? Интересно, какой вы в гневе?

— Хотите узнать? — он свел брови к переносице.

— Да ни Боже мой, — она махнула ручкой. — Поверю на слово. Будьте здоровы, Алексей Петрович. Доброго вам денечка.

Софья исполнила нарочито почтительный поклон, чуть приподняв юбки, а после засмеялась; Бартенев некоторое время разглядывал барышню, а после тяжко вздохнул:

— Прощайте, сударыня, — сказал и пошел от нее.

— Герася, — она обернулась к приятелю и зашептала, — вот бы напустить на него чесотку.

Высказала и смотрела, как оборачивается Бартенев, поняв, что «Доносчик» все еще при нем. Однако не растерялась: снова изящно поклонилась и чудом удержалась, чтобы не показать ему язык, а Алексей в ответ нахмурился, но, будто опомнивишись, развернулся и ушел. Издалека Софья видела, как сел он на коня и быстро уехал с пустыря.

— О чем ты с ним говорила? — Раздался злой голос Андрея Глинского.

— Ой! — Софья подрпыгнула от неожиданности. — Братец, зачем же так пугать?

— Что он тебе говорил? — Андрей был в ярости.

— Да что он может мне сказать? — барышня поправила шапочку, стряхнула с рукава кунтушека снежинки. — Муфту отдал. Обронила я у пятака.

— И все? — не отставал Андрей.

— И все, братец, и все, — Софья приподняла юбки, став похожей на птичку, и пошла к возку, в котором уже устроился дядюшка.

— Софья, не слушай его, — старший сын нагнал девицу. — Будет сманивать, мне говори.

— Андрэ, чем он может меня сманить? — она беспечно засмеялась. — Поедем домой?

---

Батог — палка, трость, посох (устаревшее и областное)

Глава 5

Две недели спустя

— Софьинька, мне б лент для прически, — в комнату заглянула Люба Глинская. — Нынче ассамблея, а я захлопоталась. Куафёр* опоздал, так еще и ленты все никудышные. Послала я Фиму купить, да она принесла не те.

— Зайдешь, Любаша? — Софья знала, что откажется, но не позвать не могла: дружили в детстве, ели из одной миски и откусывали от одного пирога.

— Нет, милая, не могу. Отец рассердится, — Люба тревожно оглядывалась.

— Дам, — Софья кинулась к сундуку, вынула пучок лент. — Возьми и вплети в волосы вот эту. Слыхала, юбки у тебя с золотым шитьем, так она подойдет. И надень матушкины серьги, уж очень тебе к лицу. А кружево бери старое, белоснежное не нужно.

Люба взяла подарок, собралась уйти, но вернулась и крепко обняла Софью:

— Спасибо тебе, — сказала сердечно. — Ты уж прости, но батюшка не велел...

— Знаю, — Софья пригладила волосы надо лбом кузины. — Ступай, не серди Михайлу Ильича.

Затворив дверь за кузиной, Софья вздохнула и пошла к окошку: алый закат причудливо красил снега, играл последними лучами на маковке Ильинской церкви. Девушка неотрывно смотрела на улицу, но лишь для того, чтоб не чувствовать себя одинокой и покинутой: Глинские собирались на ассамблею в честь именин Юрия Чулкова, а ее оставляли дома, ровно так, как делали это всегда. Михайла Ильич знал, что Софьюшка печалится всякий раз, когда такое случается, и баловал ее: то колечко принесет, то платочек шелковый.

Софья подаркам радовалась, но и знала, что счастья было бы больше, реши он взять ее с собой. Она совсем не понимала его замысла, а он не спешил ей объяснять. Был день, когда барышня спросила, отчего он прячет ее. Опекун снова смотрел с жалостью, не сказав ей правды: отговорился тем, что бережет ее и боится потерять.

Как по мыслям барышни, дверь ее комнаты тихо отворилась, и на пороге показался дядька:

— Синичка, я к тебе с хорошей вестью, — улыбнулся. — Нынче получил письмецо от Кутузовых, зовут тебя в гости. Да не просто так, а для дела. У них дочка в возраст вошла, а пестовать некому*. Ты бы пожила у них хоть с месяц, научила б ее чему. В доме сыновья да дочка, сам хозяин и вдова его меньшого братца, Вера, она читать-то умеет, пишет кой-как, а вот по гиштории и прочему дамскому — плоха.

— Дядюшка... — Софья обомлела, — да как же? В Щелыково?

— Поедешь, перечить не смей. Или хочешь опять одна в комнате сидеть? Поезжай, там лес кругом, тишина и лепота. Род Кутузовых крепкий, сберегут. А к исходу декабря вернешься, так свожу тебя на огненную потеху*, — дядька подошел и крепко обнял воспитанницу. — Еще год, да наш.

Софья затревожилась, затрепыхалась в теплых дядькиных руках:

— Отчего же год?

Он замялся с ответом, снова глядел жалостливо: брови его изогнулись печально, а плечи поникли, будто упал на них тяжкий груз.

— Дяденька, отчего? — Софья дергала его за выходной камзол.

— Так невеста ты совсем. В любой день посвататься могут, — сказал Михайла Ильич и отвел взгляд.

— Так ты меня для того посылаешь? Чтоб найти жениха? —