Голубой ключик - Лариса Шубникова

— И так знаю, — она помахала рукой беспечно. — Вертихвостка, болтушка.

— Отнюдь, — Алексей скинул шубу на руки выбежавшему Родьке. — Вы, Софья Андревна, неуемная стихия. А это пострашнее вертихвостки и болтушки.

— Оу, месье Бартенев, какой комплимент, — барышня отдала шубку служанке Настасье.

— Нет, мадемуазель, это не комплимент, это вызов, — Бартенев усмехнулся. — Я не люблю хаоса, а вы его живое воплощение.

— Как поэтично, — Софья прижала ручки к груди и томно вздохнула. — Вам бы вирши складывать.

— До обеда не складываю, — Алексей пошел к лестнице. — Приходите вечером, может, напишу пару строк.

— О, мон дьё, — Софья не сдержала смеха, представив себе Бартенева с пером в руке и слезой во взоре. — Какая неожиданность.

— Сам в изумлении, — развел руками Алексей и ушел.

Софья еще немного постояла в передней, улыбаясь, но все ж опомнилась и поднялась к себе. На столике увидала письмо, о каком просил Бартенев, и взялась прочесть.

— Се манифик, — смеялась девушка. — Сколько тюков? Ну и ну...

Она торопливо переоделась, скинув простое шерстяное платье и надев побогаче, присела за стол и взялась за перо. Совсем скоро перед ней лежал исписанный листок с переводом, но без росчерков и завитушек. Софья полюбовалась на дело рук своих, а после, поддавшись искушению, капнула на бумагу фиалковыми духами и лишь для того, чтобы позлить Щелыковского лешего.

— Вот так-то, Алексей Петрович, — она показала язык письмецу и аккуратно сложила его, прижав сверху книжицей.

Софья слышала шаги за дверью, голоса Верочки и Ксении, понимая, что пришло время спуститься к обеду, но отчего-то не нашла в себе сил. Вместо того, чтоб идти в столовую, барышня подошла к окну и принялась глядеть на заснеженные деревья, на сугробы, что сияли нестерпимой белизной. Софья не совсем понимала своих чувств, какие странным образом противоречили друг другу: ей не понравился дом Кутузовых, но очень полюбилось Щелыково. Усадьба напоминала девушке еловую ветку, какая раскинулась на земле, пятная твердь флигелями, амбарами и хозяйской доминой — темной и неприветливой. Некстати припомнила барышня и похороны, и могилы, какие укрывали лапником в память о том, что много есть вечного, но только не людская жизнь.

— Матерь Божья Царица Небесная... — Софья перекрестилась. — Что ж это я? К чему такие мысли? Господи, спаси и сохрани. Мрачно здесь, на улицу бы...

Вздрогнув, барышня снова вернулась мыслью ко сну, что увидала ночью в тот самый муторный час, какой называют смертным. Приснился ей Кутузовский дом, утопающий во мраке, двор и парк, по какому она бежала, чтоб спастись от темени. В конце аллеи, аккурат на повороте к Голубому ключику, увидала Софья женщину — простоволосую и бледную. Едва не вскрикнула, подумав на миг, что видит перед собой усопшую матушку, но вскоре поняла: не она, всего лишь похожа. Женщина поманила ее прозрачной рукой туда, где сияло голубое зарево, а Софья взяла да и пошла за ней. Едва ступила в синеватый свет, так будто вздохнула легче. Одного боялась — страшного дома, что черной громадой стоял за спиной.

Барышня снова перекрестилась, вздохнула и наново вздрогнула, услыхав голос.

— Софинька, обедать пора, — в дверь тихонько постучалась Кутузовская вдова. — Идем, милая, Василь Иваныч не любит долго ждать.

— Спасибо, голубушка! — отозвалась Софья. — Ты ступай, я после!

— Воля твоя, но поторопись. — Звук шагов утих, оставив барышню в тишине мрачного дома.

Софья не снесла тревожного одиночества, встрепенулась, накинула на лицо улыбку и, захватив письмо для Бартенева, вышла в коридор. Сделав несколько шагов к его двери, столкнулась с ним самим, да забавно так: едва не уткнулась носом в грудь высокого лешака.

— Сударыня, караулите меня? — ехидно спросил Бартенев. — Вынужден разочаровать, виршей пока не сложил. Или вы по иному делу?

— По вашему делу, сударь, — Софья протянула ему листок и смотрела на то, как он осторожно берет его, а потом долго разглядывает.

— Почерк у вас ясный и убористый, — оценил Бартенев. — Отрадно, знаете ли. Одного не могу понять, с чего вы решили, что я люблю цветочные ароматы?

— Я решила, что не любите, — Софья сладко улыбнулась и пару раз взмахнула густыми ресницами. — Оттого и надушила листочек. Согласитесь, Алексей Петрович, фиалки лучше, чем конюшня.

— Намекаете, что от меня пахнет лошадьми? — он ухмыльнулся. — Ложь. Вы хотели меня позлить. Не вышло, сударыня.

— Какая жалость, — Софья разочарованно вздохнула.

— Не отчаивайтесь. Успеете еще напакостить, — Бартенев сложил письмецо и спрятал его за обшлаг рукава. — Идемте обедать?

— И руку предложите? — барышня нарочито удивилась. — В чем же подвох?

— Вы прекрасно умеете стоять на ногах. Зачем вам моя рука? — Бартенев указал ей на лестницу. — Прошу.

— Невыносимая любезность, — Софья приподняла юбки и начала спускаться, снова чувствуя давешнюю необъяснимую тревогу.

— Софья Андревна, что-то случилось? — Бартенев удивил вопросом, но более всего тем, что заметил в ней перемену.

— Вовсе нет, — солгала барышня и вздрогнула, взглянув на мрачный портрет отца хозяина дома; тот висел в простенке лестничного пролета, пугая острым взглядом.

— Вы боитесь, — голос Алексея прозвучал сердито. — Чего же?

— Помилуйте, сударь, кого ж мне бояться? Вот разве что вас, — она попыталась улыбнуться.

— Стойте, — Бартенев обогнал ее и помог осилить последние ступени. — Я уж догадался, что вы часто говорите не то, что думаете, но теперь вижу страх в ваших глазах. Я не жду правдивого ответа на свой вопрос, но уверяю, в доме вам бояться нечего.

Удивительно, но после недолгой речи Щелыковского лешака, Софья вздохнула легче, удивившись тому, что поверила.

— Спасибо, Алексей Петрович, — ответила искренне и сердечно. — Я не боюсь. Мне немного тревожно, но это оттого, что дом чуточку мрачный.

— Всего лишь чуточку? — он усмехнулся. — Вы ему польстили. Он очень мрачный, сударыня. И если вам станет легче, то я и сам его недолюбливаю. Щелыково мне нравится, но дом навевает тоску.

— Простите? — Софья подумала, что ослышалась, когда Бартенев высказал ее собственные мысли. — Странно...

— Что-то вы немногословны, — попенял Алексей. — Что странно?

— Мне тоже нравится Щелыково.

— Вы его почти не знаете. Трудно бродить по сугробам, но к утру дворовые расчистят дорожки, и ступайте в парк. Там дышится легко.

— А Голубой ключик? — Софья подалась к Бартеневу, широко распахнув глаза.

— Любопытствуете? Так велите запрячь сани, но лучше ехать с утра.

— Правда? — Софья расцвела улыбкой. — Алексей Петрович, спасибо. Мне самой велеть или...

— Я прикажу, — он сделал шаг к ней. — Никак вас не угадаю, сударыня. То вы интриганка, то воительница, то маленькая любопытная девочка. Кто вы такая, Софья Петти?

Барышня снова улыбалась, глядя в лицо Щелыковского лешего, какой