Бывшая майора Столярова - Виктория Рогозина

как принимал решение, от которого у самого ломались кости внутри. Как смотрел на её глаза, пытаясь запомнить их цвет, изгиб бровей, форму губ. Как надеялся, что она будет счастлива. Без него.

Но счастья не было. Ни у неё, ни у него.

И теперь, когда она снова была рядом, когда её тело прижималось к нему, когда в её молчании звучало доверие — он клялся себе, что не потеряет её больше никогда.

Он наклонился, поцеловал её в висок, чуть дольше, чем просто жест привычки. Она чуть вздрогнула, но не открыла глаз, только крепче прижалась. А он прошептал в тишину:

— Я любил тебя всегда… даже когда ушёл. Люблю тебя и сейчас. И не отпущу. Никогда больше.

И Амина, словно услышав сердцем, не голосом, кивнула едва заметно, всё ещё с закрытыми глазами. И в этом кивке была вся истина. Всего их.

Евгений провёл ладонью по волосам Амины, нежно, с затаённой грустью в глазах, и тихо сказал, почти шёпотом, но твердо:

— Подай на развод, Амина. Пора. Я позабочусь о тебе… и о твоем сыне.

Её глаза распахнулись, будто он только что обрушил на неё что-то слишком большое, слишком важное. Она резко подняла голову, всматриваясь в его лицо, будто ища подтверждение — серьёзно ли он это? Не сказал ли сгоряча? Но Евгений только мягко улыбнулся.

— Кстати, у меня есть для тебя подарок, — сказал он и, не дожидаясь ответа, встал с дивана.

Амина не шевельнулась. Всё внутри неё замерло в ожидании, сердце гулко отдавало в груди. Она наблюдала, как Евгений подошёл к шкафу, открыл одну из верхних полок, достал футляр, закрытый матовой тканью, и осторожно — почти с благоговением — протянул его ей.

— Я заказал её давно. Знал, что ты вернёшься к музыке. Просто… не сразу.

Амина прижала ладони к обшивке, как к живому — пальцы дрожали. Потом аккуратно открыла футляр. И замерла.

Внутри, на фоне тёмно-зелёного бархата, лежала скрипка, от которой захватывало дух. Чёрная, как полночь, с глубоким бордовым отливом, проступающим сквозь глянец, словно отблеск вина на солнце. Изящные линии корпуса, благородная форма, струны натянуты идеально — каждая деталь говорила о высочайшем мастерстве. Даже подбородник был выполнен с утончённой заботой — всё выглядело так, будто инструмент принадлежит кому-то из лучших сцен мира.

— Ручная работа, — пояснил Евгений негромко. — Мастера долго возились с покрытием, с тонировкой. Я хотел, чтобы она была… как ты. Не похожей ни на одну другую.

Амина провела пальцами по корпусу скрипки — кожа почти не касалась лака, но будто чувствовала подушечками тепло дерева. В горле застрял комок. Эта скрипка была не просто инструментом. Это была память. Вера. Обещание. И она поняла: для Жени её музыка никогда не была чем-то второстепенным. Он верил в неё даже тогда, когда она сама забыла, как звучит её душа.

Она подняла глаза — в них стояли слёзы.

— Женя… — прошептала она, и голос её дрогнул.

А он снова сел рядом и мягко обнял за плечи:

— Просто играй, милая. Остальное я возьму на себя.

Глава 25

Инга лежала на шёлковых простынях, тяжело дыша, с улыбкой, в которой было и удовлетворение, и что-то хищное. Виталий нависал над ней, губы жадно скользили по её телу, движения были быстрыми, грубыми, страсть — дикой, но в ней было нечто иное: злость. Он не просто хотел — он срывался, будто в каждом толчке пытался выместить то, что терзалo его изнутри.

— Ты с ума сошёл сегодня, — провела ногтями по его спине Инга, едва отдышавшись. — Проблемы на работе?

— Жена, — процедил сквозь зубы Виталий и резко встал, закуривая. Он стоял у окна, сжав челюсти, и в глазах полыхала смесь ярости и уязвлённости. — Собирается подавать на развод.

Инга, всё ещё растянувшись на постели, лениво усмехнулась, подтянув на себя простыню.

— И что? Ну, подаст. Бабы приходят и уходят. Тебе-то что?

Виталий медленно повернулся к ней, и в его взгляде мелькнуло что-то зловещее.

— Она была... очень удобной. Молчаливая, послушная. Не лезла в мои дела. Дом — полный порядок, сын — как по струнке. Она просто… была моей. А теперь... Появился какой-то "друг". И всё. В голове щёлкнуло.

Инга приподнялась на локте, потянулась за бокалом вина, наблюдая за ним с лёгкой усмешкой.

— В офисе, кстати, слухи ходят. Что будет проверка. Серьёзная.

Виталий отмахнулся, не глядя:

— Сколько их уже было? Очередная пыль. Отмажемся, как всегда.

Но его губы сжались тонкой линией. Он слишком хорошо знал, что в этот раз всё может быть иначе. Особенно если Амина вдруг решит раскрыть кое-какие документы, которые она видела — или могла видеть. Он оформил всё на неё, давно, втихаря, когда она была тенью самой себя. А теперь... она вдруг проснулась. Вырвалась из-под контроля. Начала перечить, ставить границы.

Он сжал кулаки.

— Она не имеет права уходить. Она моя жена. Моя. Я ей всё дал. Дом, статус, деньги. А теперь она решает уйти? Из-за этого Столярова?

Он рявкнул и швырнул недопитую сигарету в пепельницу.

Инга, наблюдая за этим, облизала губы.

— Такая злость тебе идёт, Виталик, — прошептала она и, откинув простыню, встала, подходя к нему. — Может, тебе просто нужно хорошенько отдохнуть? И перестать париться о бабах, которые давно не твои?

Но Виталий смотрел мимо неё, и его глаза были полны ярости, которую не могла усмирить даже страсть. Он не собирался отпускать Амину. Она принадлежала ему. И он намерен был это доказать.

Виталий снова оказался рядом с ней в одно мгновение — будто злость, закипевшая внутри, нашла единственно допустимый выход. Его ладони впились в её тело, губы снова с жадностью искали её дыхание, и Инга только подалась навстречу, улыбаясь хищно, предвкушая бурю.

— Вот так, — выдохнул он, целуя её с такой жадностью, будто хотел стереть всё остальное из головы. Страх, обиду, уязвимость — всё превращалось в огонь, и Инга с готовностью принимала его. Ей нравилась эта игра, его сила, его власть. Ей нравилось, как он смотрел на неё, когда был зол. Она чувствовала себя желанной, особенной — хоть и понимала, что в глубине души он думает сейчас о другой.

Позже, когда страсть улеглась, и они лежали на спутанных простынях, пропитанных потом и вином, Виталий потянулся за телефоном, мельком взглянув на экран. Никаких сообщений от Амины. Ни звонка. Ни даже намёка на беспокойство. Он хмыкнул и отбросил телефон в сторону.

— Поехали ко мне, — сказал он неожиданно, лежа рядом,