Бывшая майора Столярова - Виктория Рогозина

Инга повернулась к нему, удивленно приподняв бровь:

— Домой? А как же твоя благоверная?

Он усмехнулся, натягивая на себя рубашку.

— Уехала. На недельку. Дом в полном распоряжении. Басейн, камин, огромная кровать... — он обернулся, глядя на Ингу с лёгкой усмешкой. — Хочешь сменить обстановку?

Инга медленно потянулась, не скрывая томной улыбки. Она провела пальцами по его груди, лениво, обжигающе.

— Звучит как приглашение, от которого невозможно отказаться.

Она встала, не торопясь, направилась в ванную, обернувшись на ходу:

— Дай мне десять минут — и я буду готова к маленькому путешествию в мир греха.

Виталий усмехнулся. Всё снова казалось под контролем. Почти. Но в глубине, под всей этой страстью и бравадой, что-то грызло его. Амина. Её глаза. Тишина. Её молчаливый уход.

Он ненавидел, когда терял. Особенно то, что считал своим.

Глава 26

Евгений сидел в полумраке спальни, откинувшись в кресле, босые ступни упирались в мягкий ковёр, а пальцы лениво сжимали бокал с остывшим чаем. Он не сводил глаз с Амины.

Она сидела на краю его кровати, подогнув ноги, в его белоснежной рубашке, слишком большой для её хрупкой фигуры. Рубашка спадала с плеча, полуобнажая ключицу, и тёплый свет торшера вырисовывал изящный силуэт. На коленях — скрипка. Та самая, новая, блестящая, будто сотканная из темной ночи и лунного света.

Амина играла. Губы чуть приоткрыты, взгляд устремлён в пространство, будто она не здесь, а где-то глубже, в сердце мелодии. Смычок скользил по струнам с такой нежностью и уверенностью, словно ласка. Музыка обвивала пространство, наполняя комнату не звуками — чувствами.

Женя не дышал. Он слушал, словно впервые услышал этот инструмент — не скрипку, а голос души. До Амины он терпеть не мог скрипку. Казалось, что это просто скрипящий, назойливый инструмент для исполнителей заунывной классики. Но теперь… теперь скрипка в её руках звучала как дыхание, как шёпот, как признание в любви. В её исполнении каждая нота была словно прикосновение — сначала осторожное, потом страстное, затем — до мурашек по коже.

Скрипка не плакала — она рассказывала историю. Их историю. О разлуке, об ожидании, о тоске и, наконец, о возвращении.

Евгений смотрел, как Амина слегка наклоняет голову, как прикрывает глаза, как музыка пронзает её до кончиков пальцев. И в этот момент он понял — ничто в мире не сравнится с этой женщиной, с её даром оживлять даже мёртвую тишину.

Он влюблялся в неё снова. В ту, которая не молчит, а говорит на языке музыки. В ту, которая пережила боль, но не разучилась чувствовать.

Когда последняя нота растворилась в воздухе, Евгений выдохнул.

— Ты — волшебница, — прошептал он, и это было не просто комплиментом, это была абсолютная правда.

Амина опустила скрипку на кровать, её пальцы всё ещё будто помнили вибрацию струн. Она тихо улыбнулась и, немного смущённо, сказала:

— Кажется… я проголодалась.

Евгений рассмеялся, тёплым, уютным смехом, словно в этом доме наконец-то поселилась настоящая жизнь.

— Я знал, что ты так скажешь, — он потянулся за телефоном. — Доставка уже в пути. Твоя любимая пицца — с козьим сыром, инжиром и тонким тестом. Не спрашивай, как я вспомнил. Оно у меня записано под грифом "самое важное".

Амина с нежностью покачала головой и снова провела рукой по скрипке, ласково, почти трепетно.

— Спасибо тебе… За этот инструмент. Он просто… невероятный. Как будто ждал меня. Я даже не знаю, как отблагодарить…

— Не нужно благодарностей, — мягко перебил Евгений. — Ты ведь снова играешь — это и есть благодарность. А завтра, если ты не против, предлагаю нам с тобой выбраться на воздух. Прогуляться. Просто пройтись. Как раньше.

Амина чуть пожала плечами, будто сдерживая внутреннее волнение:

— Я… давно никуда не выбиралась. Всё казалось бессмысленным. Но, наверное, пора…

Звонок в дверь прозвучал как вовремя. Евгений встал, оставив за собой аромат свежезаваренного облепихового чая, и направился в коридор. Амина тем временем аккуратно уложила скрипку в футляр, с любовью притянула к себе плед и снова уселась на кровати, прислушиваясь к его голосу за дверью — он говорил что-то доброжелательное курьеру, потом хлопнула дверь.

Через пару минут он вернулся с коробкой пиццы, стаканами и чайником. Они устроились поудобнее — Амина всё ещё в его рубашке, Евгений в расстёгнутых брюках, с растрёпанными волосами и светом в глазах, который он давно не чувствовал.

На экране шла легкомысленная комедия — сюжет с трудом удерживал внимание, но и не мешал. Они смеялись, ели пиццу, запивая её облепиховым чаем, и чувствовали себя удивительно… правильно. Никакой спешки, никакого напряжения. Только два человека, которые наконец-то нашли путь обратно друг к другу.

И в этой простоте, в этих крошках на одеяле, в мягком свете телевизора и звуках их тихого смеха было больше счастья, чем в любых словах.

Амина незаметно для себя поставила пустую чашку обратно на поднос, зевнула и тихо склонилась к плечу Евгения. Он почувствовал, как её мягкие волосы коснулись его кожи, как она тихонько вздохнула и устроилась рядом, полностью доверившись ему. Через мгновение её дыхание стало ровным, глубоким — она уснула.

Евгений замер. Не потому, что не знал, как поступить, — просто не хотел потерять этот миг. Он чувствовал, как её тело тепло прижалось к нему, как её пальцы всё ещё держат край его рубашки, словно даже во сне она ищет опоры. Он обнял её чуть крепче, одной рукой поглаживая по спине, почти незаметно, чтобы не разбудить.

В комнате пахло чаем, сыром с пиццы и её духами. Тихо фонил телевизор, на экране мелькали кадры старой комедии, но Женя не смотрел — он смотрел на неё.

Память подсовывала ему обрывки прошлого — их безумные вылазки на концерты, как она, сияющая, тянула его за руку сквозь толпу. Как в перерывах между песнями она прижималась к нему, кричала ему в ухо: «Жень, это лучший день!» А он улыбался и кивал, даже если не знал ни одной группы, которая тогда играла.

Тогда она была как огонь — дерзкая, яркая, пульсирующая, наполняющая собой всё пространство. Сейчас — будто затушенная бурей свеча, светящаяся, но едва-едва. И всё равно — он любил её. Любил тогда, когда она смеялась в голос и засыпала у него на коленях в машине. И любит сейчас — уставшую, молчаливую, немного потерянную, но всё ту же родную.

Он склонился к её виску, коснулся его губами и прошептал почти неслышно:

— Я здесь, милая.

Пальцы провели по её локону, он осторожно поправил