Несказочная история Кейт Мэтисон - Эва Гринерс

Глава 18

Утро встретило меня бледным, размытым светом, пробивающимся сквозь плотные занавески. Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и чувствовала, как сердце медленно, неумолимо сжимается, будто в тисках. Сегодня. Сегодня я покину этот дом.

Я лежала без сна уже несколько часов, прислушиваясь к каждому шороху в доме, к утренним звукам пробуждающегося поместья. Сердце ныло от предчувствия неминуемой разлуки — разлуки с этим местом

Я больше не увижу Томаса с его вечными суевериями, не услышу, как он ворчит на кухне, рассыпая муку. Не затискаю больше Гладиолуса — этого важного и добродушного пёселя, который так гордо и потешно вышагивал по двору, будто он не пес, а сам лорд поместья. А иногда носился, словно он совсем ещё неразумный щенок.

Не пройдусь больше по оранжерее, где воздух всегда густой, сладкий, пропитанный ароматом земли и цветов. Не присяду на краешек нашей с Эдвардом альпийской горки, где мы когда-то смеялись, перепачканные землёй, будто двое беспечных детей.

Вместо чудесного спокойного дня, наполненного нашими простыми радостями, я отправлюсь во дворец, где меня давно уже ждут…в самом плохом смысле этого слова.

А потом… потом кого-то из нас повесят.

Или меня.

Или Макгрегора. Или обоих.

Я зажмурилась, стараясь прогнать эту мысль, но она впивалась в сознание, как ржавый гвоздь.

После того как открылась ложь Эдварда я не могла больше доверять ему, но и зла ему не желала.

Спустившись в столовую, я застала Томаса за столом. Он хмуро ковырял ложкой в тарелке, а когда заметил меня, вздрогнул и неловко дёрнулся, рассыпав по скатерти соль, которую держал в другой руке.

— Просыпал соль — день не задался, — услышала я его чуть шамкающий голос, когда подошла поближе.

— Что-то случилось? — спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Томас обернулся, его добрые глаза смотрели с тревогой:

— Да так, пустяки, мисс Кейтлин. Просто примета эта... хотя, может, и правда ничего не значит. Но всё же...

Он замолчал, глядя на меня с каким-то особым выражением, будто хотел что-то сказать, но не решался. Я знала этот взгляд — таким смотрят люди, которым есть что поведать, но они боятся последствий своих слов.

— Вы так верите в приметы, Томас?

— Не верю на самом деле, мисс. Но сегодня... сегодня что-то в воздухе такое... тревожное. Как перед грозой.

Мне стало не по себе.

— Ты сегодня особенно мрачен, Томас.

— А вы сегодня особенно бледны, — парировал он, — завтрак будет чуть позже.

Я не нашлась, что ответить и просто кивнула, чувствуя, как ком подступает к горлу.

Когда туман немного рассеялся, я вышла во двор. Воздух был свежий, прозрачный, с лёгкой горьковатой ноткой прелых слежавшихся листьев.

Дом стоял передо мной — величественный, тёплый, обрамлённый суровым лесом, который чёрной стеной подступал к самым его стенам. Казалось, будто эти древние деревья охраняют его, как верные стражи, не позволяя внешнему миру нарушить покой обитателей.

Я медленно обошла сад, касаясь ладонью стволов деревьев, будто прощаясь со старыми друзьями. Зашла в оранжерею — там было тихо, только капли конденсата с глухим звуком падали с листьев. Пальцы сами потянулись к лепесткам камелий, к бархатистым бутонам роз…

— Кейт.

Эдвард стоял у входа, опираясь на трость. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени. Никогда прежде он не казался мне таким уязвимым.

— Всё готово к отъезду. Одно ваше слово...и мы можем отправляться. А вот что будет дальше…

— Нас повесят, — продолжила я за него. — У них богатый выбор: либо меня за отравление короля, либо вас за попытку скрыть преступницу, а ещё можно нас обоих обвинить в сговоре. Те, кто ненавидит вас, только и ждут момента, чтобы воспользоваться болезнью короля и уничтожить вас. Ведь так?

Он шагнул ко мне.

— Меня теперь волнует только ваша безопасность. Мне проще поехать и взять на себя все грехи мира, но я не уверен, что и после этого вас оставят в покое. Вас некому будет защитить.

Я подняла руку, останавливая:

— Не нужно, лорд Макгрегор. Вы умеете складно говорить, я знаю.

— Думаете, я пытаюсь защитить себя? Серьёзно?

Я покачала головой.

— Нет.

— Тогда что?

Я посмотрела на него, и представила его на эшафоте.

Если я поеду во дворец и расскажу, чей это плащ… если назову имя Макгрегора… что тогда? Король слаб и неизвестно, придёт ли в себя. Его двор — змеиное гнездо “дугальд”, где каждый только и ждёт, чтобы вонзить клыки в того, кто оступился. А Эдварда там ненавидят. За его независимость, за его упрямство, за то, что он никогда не склонял голову перед интриганами.

И они воспользуются этим. Они убьют его.

Меня просто разрывало. Одна моя часть хотела уйти из-за него. А другая — остаться ради него.

В общем, моё сердце уже знало, как я поступлю. Только Эдвард ждал ответа.

— Я остаюсь, — сказала я.

Его глаза вспыхнули, но я уже повернулась и пошла к дому.

С того дня между нами выросла стена.

Мы больше не разговаривали. Не обедали вместе. Почти не пересекались, хотя жили под одной крышей. Я не могла простить ему лжи, хоть и понимала её причины.

Доверие…вот что было разбито на миллион осколков. Я больше никогда не смогу знать: правду он говорит мне, или лжёт.

Каждое утро я находила что-то, что говорило о том, что Эдвард тоже постоянно думал обо мне.

То книгу стихов с закладкой на странице, где были подчёркнуты проникновенные строки. То экзотический фрукт, о котором я когда-то обмолвилась, что хотела бы попробовать. То маленький букетик альпийских цветов, аккуратно перевязанный лентой.

Однажды вечером я нашла на подушке маленькую, сделанную вручную открытку с приколотой к ней розовой камелией, которая на языке цветов означала тоску по человеку. На ней было написано: “Мои глаза будут всегда искать тебя среди всех, самых прекрасных цветов”.

Не выдержав, я разрыдалась. Слёзы градом текли по щекам, смывая обиду и боль. Я скучала по Эдварду невыносимо — по его улыбке, по его голосу, по тому особенному блеску в глазах, который появлялся, когда он говорил о любимых цветах.

Так продолжалось день за днём. Медленно подкрадывалась осень, окрашивая лес и сад в золотые и багряные тона. Листья шуршали под ногами, напоминая о быстротечности времени и красоты. Только одно оставалось неизменным — моё чувство