Поймай меня, воевода, если сможешь! - Люси Фер

— Дела, конечно, — чем‑то чавкая, произносит мужской бас, — кто бы мог подумать, что царь воеводу в темницу упечёт⁈

— М‑да, — гундосит второй, — в жизни бы не подумал, что Демьян на предательство царя решится. Преданнее пса ещё поискать…

— Видать, совсем запудрила ему мозги эта языкастая пигалица, — цокнул первый стражник, отчаянно пытаясь достать языком застрявшие меж зубами куски жёсткой курицы, — будет теперь вместо неё на виселице бултыхаться…

— Горислав такого не прощает, —кивая, соглашается его напарник, и их голоса начинают, наконец, удаляться.

— Как же так? — ошеломлённо выдыхаю я, стараясь подняться с мокрой земли.

Небольшая канава, сокрывшая меня от царских служек, сплошь пестрит чем‑то неоново‑зелёным. Я испуганно взираю на свои ладони, которые также флюоресцентно светятся в темноте.

— Не бойся, — спешит успокоить меня Молчун, — это грибы лучанки. Они обожают на конском навозе расти, а его тут пруд пруди.

— Отлично, — недовольно фыркаю я, скривившись, — почему в вашем царстве я постоянно оказываюсь в гуще какого‑то смрада⁈ Я за всю свою жизнь столько грязи не видела, а тут за месяц такие тонны на себе ощутила… — тяжело дыша, пытаюсь я вкарабкаться наверх.

— В России отмоешься, — иронично цокает фамильяр, и я чувствую, как он при этом раздражённо передёргивает длинными усиками.

— Отмоюсь‑отмоюсь! — задумчиво бормочу я, наконец выбравшись на каменную дорогу, ведущую в лес. — Надоело! Возвращаемся домой! Срочно!

Глава 21

— Эммм… Ты, Владка, головушкой что ли во время падения приложилась⁈ — удивлённо восклицает богомол. — Сказала же срочно домой, а сама в обратную сторону от леса ломанулась…

— Сказала‑сказала, — тяжело дыша, бормочу я. — Вот только дом мой отныне там, где моё сердце, — высокопарно изъясняюсь, вспомнив какую‑то цитату из социальной сети. — А сердце моё ныне в темнице грязь месит.

Услышав откровения стражников, я отчётливо поняла, что не смогу. Не смогу отправиться домой, зная, что над Демьяном нависла угроза реальной смерти. Никакое возвращение домой не сравнится с потерей своего любимого. А что он именно таковым и является, я более не сомневалась ни секунды.

— Интересно… — задумчиво цокает богомол. — И каков же твой план?

— Да есть у меня одна идейка, — на ходу соображаю я, окинув беглым взглядом выпачканный в светящихся грибах плащ. — Слыхала я, что народ в Пославии дюже суеверный, вот и воспользуемся этим. Голос мой громче и грубее сделать сможешь?

— Насколько грубее?

— Ну прямо чтобы до мурашек пробирало…

— Попробую, — дёргает усиками Молчун, поняв мою задумку.

Подбираюсь к месту, ярко освящённому кострами. Подношения деревянному истукану Велеса в самом разгаре.

— Странный народ, — глухо бормочу я. — Сами голодают, но какой‑то деревяшке готовы лучшие дары преподнести.

— Веруют и надеются на лучшее, — фыркает богомол.

— Ну что ж… Пора! — поправляю я капюшон с маской и уверенно выхожу к ничего не подозревающей толпе.

— Приветствую вас, пославцы! — сама дёргаюсь от своего неожиданно пробирающего до мурашек баса, будто сама преисподняя заговорила через меня.

— Молодец, Молчун! — мысленно хвалю я своего фамильяра и продолжаю: — Я посланник Велеса! В эту священную ночь владыка наш послал меня открыть ваши глаза на те несправедливости и бесчинства, что не один год властвуют в этих краях.

По толпе проносится удивлённый ропот.

— Сколько? Сколько можно терпеть самодурство нерадивого царя? Терпеть его бесконечные пошлины и насмешки над простым людом? Разве вы заслужили этого? Заслужили ваши дети голод и нищету? — чувствую себя депутатом перед выборами, однако, моя цель всё ж несколько честнее и благороднее будет.

Удивление народа сменяется недовольным согласием с моими словами, и я спешу продолжить, боясь упустить рыбёшек с крючка.

— Сколько можно ждать лучших времён? Ведь они не настанут никогда, пока в замке заседает его пузатое величество. Он ненасытен, тщеславен, несправедлив и бесчестен. Да он даже своего верного воеводу заточил в темницу лишь из‑за того, что тот не согласился с его доводами. Своего верного пса! Своего сына! — ошеломлённый вздох проносится по толпе.

— Если он не ценит своих верных соратников, то как он может ценить свой народ⁈ Вы для него — дойная корова, пока не выдоит вас без остатка, с живых не слезет. А как издохнете, так коз заведёт! Ему на вас наплевать, так отчего же вы не отплатите ему тем же? Боритесь! За себя, за воеводу, за Велеса! Божественный владыка направляет вас на борьбу, на битву за справедливость, на битву за ваше будущее и будущее ваших детей. Проснитесь, пославцы, и будет вам лучшая жизнь!

Взбудораженные восклицания проносятся по толпе, краем уха слышу согласные роптания на царя.

— У меня получилось? — обращаюсь мысленно к фамильяру.

— Кажется, да, — тихо отвечает он. — Насколько я могу судить, большая часть толпы готова сейчас двигаться аккурат к стенам Горислава, чтобы выдвинуть ему свои требования.

— И ещё! — неожиданно восклицаю я, кинув взгляд на деревянного идола. — Велес тронут вашими подношениями, но он щедр. Он разрешает вам забрать назад всё то, чем вы его сегодня одарили.

Несколько людей осторожно делают шаг к деревянному истукану.

— Смелее! — кричу я, и людская волна наконец несётся за своими пожертвованиями, сминая всё на своём пути.

Воспользовавшись суматохой, мчусь вперёд, издали заметив знакомое лицо. На адреналине развиваю такую скорость, что сам Усейн Болт глотал бы пыль позади меня. Наконец догоняю пытающуюся убежать от меня фигуру и затаскиваю её в тёмный проулок.

— Да успокойся ты! Это я, — быстро стягиваю я с себя капюшон и маску, когда бледная Агнесса трепыхается подобно мухе в липкой паутине.

— Вонючее же ты лихо! — ругается она, успокоившись. — Ты чего это удумала? Почто люд взбаламутила?

— Вы ж мечтали о лучших временах, так скоро они настанут. Только вам самим для этого нужно капельку усилий приложить…

— Ну‑ну…

— Мне помощь твоя нужна, — тихо признаюсь я сверлящей меня недоверчивым взглядом знахарке.

— Какая?

— Есть у тебя настой или травки какие, чтобы ораву мужиков на время нейтрализовать?

— Нейтра‑что? — кривится женщина.

— Ну, вырубить на время…

— А‑а‑а, — тяжело вздыхает она, недовольно дёргая головой.