Бастард короля. Испытание любовью - Валерия Дымова

— Думаю, вам следует вернуться как можно скорее. Брата вы похоронили, и теперь вас здесь больше ничего не держит, а дальние земли требуют присмотра и руководства.

26 Глава

Дворец Лирия погружён в темноту… Лишь деревья в глубине аллеи тревожно шевелят ветками.

Ветер гонит по двору сухие листья, и они шуршат, словно чьи-то осторожные шаги. Я останавливаюсь перед дверью и чувствую, как сердце колотится где-то у самого горла, будто хочет вырваться наружу и бежать прочь — в счастливое место на краю землю, где нет ни мучительных сомнений, ни страха, ни этого невыносимого ощущения, что завтра всё рухнет.

Отец велел мне держаться подальше от герцога, называл его приносящим несчастья, говорил, что он лишь весьма эгоистично хочет воспользоваться моим горем. Но разве боль на сердце может быть такой острой и одновременно обжигающе живой? Почему оно пульсирует в висках, отзывается дрожью в пальцах и тянет вперёд, вопреки всем доводам разума?

Я стучу — тихо, едва слышно, но в то же время настойчиво. Будто хочу, чтобы мне открыли, но боюсь этого. И всё же раскатистый звук, когда я бью железной рукояткой по кованой табличке с названием дворца, кажется мне оглушительным в ночной тишине, словно возвещает о чём-то необратимом.

Дверь распахивается неожиданно быстро, и на пороге возникает герцог — в расстёгнутом камзоле, с потемневшими от усталости глазами, в которых читается целая буря невысказанных слов. Глядя на него, проскакивает мысль, что он ждал меня, но, едва увидев кто, стоит на пороге, во взгляде мелькает удивление, быстро сменяющееся чем-то, похожим на отчаяние.

— Что ты здесь делаешь? — Спрашивает он резко. В голосе нет гнева, только боль, будто каждое слово даётся ему с усилием. — Ты понимаешь, какие последствия тебя ждут, если кто-то узнает?

— Понимаю, — отвечаю я твёрже, чем чувствую себя, потому что если позволю голосу дрогнуть, то рассыплюсь прямо здесь, на холодных плитах коридора. — Но если ты уедешь завтра, я не переживу этого. Я уже теряла тебя однажды. Боюсь даже представить, каково это — испытать боль потери ещё раз.

Карлос застывает, будто мои слова ударяют его в самое сердце, и на мгновение между нами повисает тишина, тяжёлая, густая, наполненная теми словами, что копились месяцами, но так и не были высказаны.

— Ты не должна рисковать своей репутацией. — Наконец, произносит он, и в его тоне звучит не властность герцога, а тихая мольба человека, который слишком мной дорожит. — Дон Агустин прав хотя бы в одном: здесь, в этом дворце, чересчур много глаз и ушей. Один неверный шаг — и твоя репутация будет растоптана.

Я качаю головой, чувствуя, как внутри поднимается упрямое, почти детское нежелание слушать доводы рассудка.

— Ну и что! — Шепчу, а голос дрожит, но не от страха, а от переполняющих чувств. — Пусть говорят что хотят и обсуждают за спиной. Это не имеет значения. Слова — ничто по сравнению со страхом потерять тебя навсегда. Я устала бояться и прятать то, что живёт у меня в груди, будто это какой-то постыдный секрет. Я не хочу прощаться с тобой в коридоре, зная, что от этой ночи останется лишь холодный взгляд отца и его приказ держаться подальше.

Карлос шагает ближе, но замирает в полушаге, словно удерживая себя из последних сил.

— Клариса, — выдыхает он, и моё имя звучит как признание вины и мольба о прощении за все те месяцы, когда он был вынужден держаться на расстоянии. — Если я сделаю шаг вперёд, если позволю себе… я уже не смогу остановиться. Ты понимаешь это?

Я поднимаю на него глаза, и в моём взгляде столько всего: и страх, и надежда, и отчаянное желание быть услышанной, принятой такой, какая я есть.

— Я не хочу, чтобы ты останавливался, — тихо говорю я. — Я лишь прошу тебя не оставлять меня одну. Не сегодня. Не в эту ночь.

И тогда он делает небольшой шаг ко мне. Не резко, не порывисто, а так, будто идёт навстречу собственной судьбе, которую очень долго пытался обойти стороной. Он притягивает меня к себе, и в этом объятии нет ни торопливости, ни напора — только бесконечная усталость и желание удержать то, что в любой момент может ускользнуть.

Я утыкаюсь лицом в его плечо, вдыхаю запах моря, смешанный с незнакомыми растениями, и теперь он кажется мне ароматом самой свободы.

Чувствую, как внутри что-то ломается — не от мучений, а от облегчения. Больше мне не нужно притворяться сильной и скрывать чувства. Однако слёзы всё же выступают на ресницах, но я сдерживаю их, не желая, чтобы Карлос видел мою слабость. Или, может быть, потому, что именно сейчас в этих слезах заключена самая большая смелость.

— Прости, — шепчу я, извиняясь: за то, что не смогла устоять и пришла, нарушив все правила, которые сама же когда-то считала незыблемыми. Сейчас, видя Карлоса перед собой, понимаю: все эти глупые предрассудки не имеют никакого значения и не могут остановить два любящих сердца.

— Не надо, — глухо отвечает он, касаясь губами моего виска, и от этого лёгкого прикосновения по коже пробегает волна, которая заставляет меня вздрогнуть. — Не извиняйся за то, что ты живая и умеешь чувствовать.

Наши губы встречаются в порыве, который невозможно сдержать. Это не тихая ласка, а буря, прорвавшаяся наружу после долгих месяцев молчания и слёз. Я цепляюсь за его плечи, будто только так могу удержаться на плаву, а герцог шепчет моё имя, как молитву, словно пытается стереть из памяти все те дни, когда был вынужден держаться на расстоянии, а каждое воспоминание о времени, проведённом вместе, стоило ему невыносимой внутренней борьбы.

Комната вокруг нас словно растворяется, теряя очертания. Свеча на столе отбрасывает неровные тени на пол, покрытый восточным ковром. Они танцуют, сплетаясь и расходясь, будто отражают саму суть того, что происходит между нами — хаос и гармонию, отчаяние и веру в счастье, вину и освобождение.

Каждое прикосновение отзывается во мне дрожью, которая начинается где-то глубоко внутри и разливается по всему телу, заставляя забывать о жестоком мире и дорожить лишь этим мгновением. Я чувствую руки Карлоса, скользящие по моей спине — осторожно, будто он боится спугнуть меня, и в то же время уверенно, давая понять, что я в безопасности, а он не позволит никому причинить мне боль.

27 Глава

— Как ты могла, Клариса! Ты хоть представляешь, что натворила? Наша семья совсем ничего для тебя не