По ту сторону любви - Эмили Кокс

Я забираю предсказание у Джонни и отдаю ему свое.

– Не, чувак. Ты перепутал. Твое – вот это.

Друг берет бумажку и читает вслух:

– Одиночество откроет тебе новые перспективы.

Он бросает его на пустую тарелку и ругается.

– Похоже, быть тебе одиночкой. Но «перспективы» звучит многообещающе.

Он показывает мне средний палец, потом делает глоток «Маунтин дью».

– Это мы еще посмотрим, Миллер. Сейчас покажу вам фокус с нашей официанткой. Смотрите и учитесь, детки… Смотрите и учитесь.

Он перегибается через Тая и машет рукой Мэй, которая ловко пробирается к нам между столиками. Из нее бы вышла классная футболистка.

Подойдя, Мэй убирает прядь волос за ухо, избегая моего взгляда. Я схожу с ума от каждого движения. Сегодня она накрасилась. Первый раз вижу ее с косметикой – и мне гораздо больше нравится без. Но синяк она замазала неплохо. Хотя я бы, конечно, предпочел, чтобы замазывать было нечего. Все еще хочу надавать Лицегрызу по морде. Или понаблюдать, как это делает мой папа, – он бы его уничтожил. Не понимаю, почему она его защищает.

Мэй улыбается всем, кроме меня.

– Готовы сделать заказ?

– Да, но сначала вопросик. – Джонни откидывается на спинку стула и смотрит на нее снизу вверх. – Если бы вы выбирали кого-то из нас, на которого черного парня вы бы запали?

Мэй бросает на меня взгляд, и я не понимаю, это отсветы от красного стола или она покраснела. У меня под столом начинает дергаться нога.

– Учитывая, что вы тут единственный чернокожий, шансы у вас неплохие.

– Ну я же говорил! – Джонни хлопает себя по груди.

– Но, – продолжает Мэй, – если вы хотите знать, с кем бы я пошла в кладовку… скажу так… – Она смотрит на меня в упор, потом переводит взгляд на Джонни. – Это были бы не вы.

Мэй поворачивается, и ее тело изгибается так, что меня почти сносит со стула – как будто по залу прошла ударная волна.

– У-у, чувак! – Тай смеется, запрокинув голову. – Видел бы ты сейчас свое лицо. Эта девчонка только что завоевала мое глубочайшее уважение.

Пытаюсь отвлечься на ребят, не думать о кладовке и том, что могло бы там произойти, и отправляю ей сообщение, делая вид, будто пишу отцу.

Маркус: Кладовка – это куда?

Держу телефон на коленях, наблюдая за тем, как Мэй перемещается по ресторану. Когда с тарелок исчезают последние рисинки и лапшинки, она устремляется к нашему столу. Не глядя на меня, она перегибается через него, раздавая счета, и ее грудь оказывается прямо напротив моих глаз. Я сглатываю и отвожу взгляд. Открываю счет, чтобы положить карту, но вместо чека – записка.

Я была в кладовке. Похоже, разминулись. Но есть и хорошие новости! У меня изменился график. Как и почему – не знаю, вопросов задавать не стала. Так что, если предложение о втором свидании все еще в силе…

Я поднимаю взгляд, и в животе все переворачивается. Она болтает со старушками за соседним столиком, держа кувшин. Длинные пальцы обхватывают ручку, и я представляю, как они запутываются у меня в волосах. Опрокидываю в себя стакан «Доктора Пеппера», чтобы немного охладить свой пыл.

Я вкладываю записку, которую написал на уроке, в кармашек для чека, а потом ручкой приписываю:

Суббота = ты + я + весь день. Жду в 10:00.

* * *

Лежу на кровати, уставившись в потолочный вентилятор. Мысли в голове крутятся не хуже его лопастей. Голова – тяжеленная, потому что я так и не задал изводящий меня вопрос, когда мы с отцом пошли на пробежку вдоль залива после моего возвращения домой – впервые за пару недель он был свободен больше чем на два часа. Не хотел грузить его своими тараканами. Он сейчас бодрствует, красит стены у себя в комнате, потому что разучился спать по ночам, как нормальные люди. А я лежу, прикидываюсь спящим – потому что трушу. Так и не придумал, как подступиться к волнующему меня вопросу. Два часа ночи. Уже два часа ворочаюсь, думая и о Мэй, и об этом дурацком пари. До завтрашнего дня, кажется, целая вечность. Как и до выпускного. Если, конечно, я не найду какую-нибудь лазейку в правилах нашего пари. Надо поговорить с отцом.

Я скидываю с себя одеяло и тащусь через коридор в его комнату.

Он перестает подпевать играющей музыке и оборачивается:

– Мешаю уснуть? Прости, сын, без «Лед Зеппелин»[17] красить не могу.

– Да нет, – провожу рукой по волосам. – Просто… не спится. Подумал, может, тебе помощь не помешает.

Он улыбается и снова поворачивается к стене.

– Я всегда рад компании. Кисти в коробке.

Я тру глаз, хватаю кисть, начинаю судорожно сдирать с нее пленку, одновременно придумывая, как подступиться к вопросу.

Папа провел со мной «тот самый разговор» еще в третьем классе – когда я спросил его, что такое секс. Мы тогда ехали на трамвае на матч «Сан-Франциско Джайентс». Он сказал: «Поговорим дома», а потом просидел весь матч, уставившись в банку «Доктора Пеппера». Жаль, что сейчас у нас нет еще одной. Этот вопрос ему тоже не понравится.

Я макаю кисть в банку и провожу по дверному косяку в такт визжащим из динамика «Лед Зеппелин». Под эту песню папа всегда поет фальцетом, и я невольно улыбаюсь. Но композиция почти закончилась, а у меня после сегодняшних разговоров о кладовке образовалась куча вопросов про мотоцикл. Если не задам, совесть порвет меня на ленточки. По-хорошему, нужно просто избегать Мэй, но я не могу. Но и врать отцу тоже не вариант.

Я спрыгиваю со стремянки, вытираю руки о полотенце, брошенное на ведро краски, и, пока песня затихает, начинаю:

– Пап…

Он не сводит глаз с белой стены своей спальни, которую сейчас красит роликом в серый цвет.

– Угу?

– По поводу пари…

– Угу?

Я нервно скручиваю тряпку в пальцах.

– У меня есть пара уточняющих вопросов.

– Валяй.

Он отступает на шаг, любуясь своими трудами.

– Вот насчет условий… Можешь уточнить их? Ну, понимаешь… – мямлю я.

Я разглядываю пленку в горошек, расстеленную на полу, и синюю малярную ленту на раме раскрытого окна, надеясь, что оттуда в комнату влетят нужные слова. Или, может, я сейчас окончательно надышусь краской, и вопрос просто вырвется сам собой.

– Просто… я хочу точно понимать, что именно считается «держаться подальше от девчонок». Скоро выпускной. Я ведь старшеклассник, хочется знать наверняка, что можно, а что – уже нарушение.

Отец оборачивается, и в его взгляде – паника. Я спешу продолжить:

– Просто перестраховываюсь. Не хочется потерять мотоцикл из-за какой-нибудь ерунды.

Папа так сильно впился пальцами в валик, что побелели костяшки. Я сосредоточенно отковыриваю краску