По ту сторону любви - Эмили Кокс

Телефон снова вибрирует уже через несколько секунд.

Маркус: Серьезно?! Аааааргх!!! Спрошу у магического шара, стоит ли мне прогулять с тобой.

А мне и не нужно ничего спрашивать у шара, потому что на все, что касается Маркуса, мой ответ – да. С кучей восклицательных знаков.

Маркус: Он сказал, цитирую: «ЗАЧЕМ ТЫ ЗАДАЕШЬ МНЕ ЭТОТ ДУРАЦКИЙ ВОПРОС?!» Странно. Никогда такого ответа не видел.

На экране появляется его селфи, где он почти лежит за партой. Я не могу перестать улыбаться.

Маркус: Уже разучился принимать решения без него. Вот, например, выбрал не тот путь и приперся в школу. Целый день впустую. Полон сожалений и уже поглядываю на выход.

Я фотографируюсь в кровати, отвернув голову, чтобы не было видно синяка на щеке, и отправляю ему.

Мэй: У меня тоже тяжелый день:)

Мы переписываемся еще минут десять, и от улыбки у меня уже начинает ныть челюсть. Потом Маркус присылает аудиофайл со звуком звонка на урок, а следом – записанное второпях, шепотом голосовое сообщение: «Просто хотел сказать, что ты выглядишь слишком уютно в моей самой любимой толстовке, когда я тут иду страдать на химию. Но тебе она идет гораздо, го-о-о-ораздо больше, чем мне, так что продолжай ее носить. И еще! Есть вероятность, что я оставил кое-что для тебя у Гуо. Подсказка: это не я, как бы сильно мне этого ни хотелось. До скорого, моя дорогая нарушительница учебного режима».

Запись обрывается, а я сижу, смакуя момент. Разглядываю селфи Маркуса, стараясь запомнить каждую деталь: как непослушные волосы падают ему на лоб, как длинные темные ресницы будто утягивают меня вглубь его голубых глаз. Ухмылка в уголке губ, симметричные черты лица, словно выточенные рукой мастера. Я так долго пялюсь в экран, что перед глазами начинает плыть. Моргнув, гашу его, медленно сползаю с кровати и направляюсь к шкафу. Все тело ноет, как будто меня бросили об стену. Или о ковер с кровавыми цветами.

Качая головой, сосредотачиваюсь на выборе свитера, но в зеркале ловлю свое отражение – по лицу синяками размазаны воспоминания. Утро резко блекнет. Я отворачиваюсь. В этом дне Нику не место.

Неохотно снимаю толстовку Маркуса. Его запах цепляется за мою кожу, как мой разум – за его голос и улыбку. Прячу толстовку под подушку, надеваю свитер и иду в ванную, чтобы причесаться и почистить зубы. Схватив шарф, я оборачиваю его вокруг шеи, морщась, – ткань задевает незажившую татуировку.

Я торопливо спускаюсь по лестнице, пробираюсь через кухню: белые силуэты поваров выделяются на фоне нержавейки, над грилем клубится пар. Официанты снуют туда-сюда с подносами и кофейниками. Я проскальзываю за полки с консервами, открываю заднюю дверь – и врезаюсь в парня с огромным букетом алых роз.

– Ой, извините! – вскрикиваю я, сбегая по выщербленным ступенькам.

– Мэй Ли, подожди!

Оборачиваюсь. Парень снимает шапку – это Ксандер.

Его зубы сверкают в лучах утреннего солнца, озаряющего переулок. Он протягивает букет мне:

– От Ника.

Я смотрю на цветы, потом снова отворачиваюсь. Они не залечат мой глаз. И не исправят того, что у Ника проблемы с алкоголем.

– Он хотел сам их привезти, но пришлось срочно лететь в Лос-Анджелес. Вернется где-то через неделю.

Я впиваюсь ногтями в ладони и оглядываюсь через плечо. Ксандер как раз достает из букета розовую открытку.

– Хотя бы записку прочти.

Я колеблюсь, но все же подхожу, вырываю конверт и, не дыша, достаю открытку.

Мэй Ли,

я очень сожалею о том, как я повел себя вчера. Я хочу измениться, стать тем, кого ты действительно заслуживаешь. Пожалуйста, дай мне шанс.

Твой Ник

При виде его имени у меня холодеет в груди и я сжимаю губы, чтобы они перестали дрожать. Он правда думал, что подарит мне цветы, и я все забуду? Ксандер все еще держит букет. Я беру его и, сжимая стебли до боли в пальцах, иду в сторону магазинчика Гуо.

Я не хочу, чтобы Ник был моим «парнем». Больше нет. Алкоголь меняет людей. Баба тоже пил годами – и разрушил нам жизнь на Тайване. Если Ник продолжит в том же духе, что разрушит он?

Я прикладываю ладонь к синяку и, снова стиснув зубы от воспоминания, захожу в магазин. Бросаю цветы и открытку в мусорное ведро, а потом прохожу между стеллажами в подсобку и плюхаюсь за стол. Три дня назад Ник был таким милым. Флиртовал, но безобидно. Баба ничего не скрывал. А Маркус был просто словами на бумаге и искрой света в ресторане по вторникам. Теперь все перевернулось с ног на голову. Теперь сноп этих искр рассыпался по всей моей жизни, и мне приходится постоянно затаптывать их, чтобы они не начали пожар.

За углом, из кладовой, раздается бормотание. Я поворачиваюсь и прислушиваюсь. Узнаю мамин голос и прищуриваюсь, уловив, как матушка Гуо фыркает над тем, что она сказала.

– Она больше не ребенок, Цзя Ли. Она справится, если ты расскажешь правду.

– Она и так меня ненавидит. Если я скажу, потеряю ее навсегда. Надо было рассказать все много лет назад, но я боялась, что она сбежит и я ее больше никогда не увижу.

Становится тихо. Хлопает дверь. Я уже собираюсь улизнуть, но из-за угла появляется мама. Ее глаза расширяются. Она мгновенно замечает то, что я хотела скрыться.

– Что ты здесь делаешь?

Я сжимаю кулаки, словно это поможет выжать из себя слова. Воздух между нами сгущается, но потом из кладовки выходит матушка Гуо и встает рядом с мамой, сцепив руки за спиной.

– Я просила ее помочь с коробками после школы. Но спасибо, что пришла пораньше, Сяо[15] Мэй, – цедит она, внимательно глядя на мое лицо.

Сперва я порываюсь поймать мамин взгляд, чтобы сказать, смотря ей прямо в глаза: «Ты знаешь, чья это работа». Но вместо этого киваю и говорю в пустоту, надеясь, что мама поймет намек и уйдет.

– Я вернусь до начала смены.

Мама смотрит в пол и кивает, а потом разворачивается и выходит из магазина, не поднимая головы.

– Ах ты, красавица Мэй Ли… – Гуо печально изучает мое лицо. – Я могу либо угадать, – она касается своей щеки, – либо ты сама расскажешь. Я не твои мама и баба. Мне не нужно защищать уродца Чао – и тебе тоже.

Стыд накрывает меня с головой. Она смотрит на меня в упор:

– Это ведь он сделал?

Я колеблюсь, затем киваю. Старушка поджимает губы, качает головой и поворачивается к прилавку.

– Он еще пожалеет, что я это увидела. – Она, словно