Дикие сердца - Джессика Питерсон

А затем он каким-то образом забирается позади меня, даже не используя стремя. Только когда он оказывается на спине лошади, я понимаю, насколько близко мы будем сидеть в течение всего пути.

Очень, очень близко.

Я не могу дышать. Не могу думать. Я чувствую только, как его грудь прижимается к моей спине. Его бедра обхватывают мои, моя талия аккуратно устроилась у него между ног. Он обнимает меня руками, держа повод.

Кэш буквально прижат ко мне от плеч до пят.

Он не колеблется, цокает языком, подгоняя лошадь. Не пытается быть нежным. Он – чистая практичность, твердость и уверенность. Если честно, его прямота – это… неприлично сексуально.

Не помогает и то, что шов на моих брюках прижимается к луке седла с каждым шагом лошади, попадая туда, куда не нужно.

Я напрягаюсь, зажмуривая глаза. Я очень надеюсь, что не вспыхну от стыда. И не упаду в обморок. И не буду видеть сны об этом невозможно красивом ковбое позади меня, который, к сожалению, еще и полный придурок.

– Тебе нужно двигаться вместе с лошадью. – Кэш толкает меня бедрами. – Иначе ты можешь пораниться.

Я едва сдерживаюсь, когда он качает бедрами, подталкивая меня сделать то же самое. По коже бегут мурашки от волны непрошеного желания.

– Э-э-э… Я чувствую себя так, будто трахаю лошадь, пока ты трахаешь меня.

– Никакого траха. Только езда.

Я слышу ухмылку в его голосе. Он снова качает бедрами.

Я тоже начинаю двигаться, чтобы уменьшить интенсивность контакта.

– Ты как ходячий и разговаривающий иск за сексуальные домогательства.

– Я тот, кто держит тебя в седле. Лучше следи за языком. – Он снова цокает, и лошадь ускоряется.

Я уже не понимаю, на ком я еду – на лошади или на ковбое.

– Тебе лучше следить за… за…

– За чем, городская девчонка?

– Не называй меня… ой! – Я наклоняюсь в сторону, когда лошадь попадает в яму.

Кэш тут же выравнивает меня, схватив за руку и положив ее на луку седла.

– Держись крепче. Еще крепче. Обеими руками. Сжимай, Молли. Давай.

– Ты себя слышишь? – Я начинаю паниковать. Мы движемся так быстро, а я так невыносимо горяча и смущена, что боюсь, что действительно упаду в обморок.

– Ты не упадешь.

– Те самые последние слова.

Кэш натягивает повод, и лошадь замедляется.

– Ты в порядке?

– Нет. – Я сглатываю. – Но так лучше.

– Это потому, что ты делаешь успехи. Смотри, ты сейчас двигаешься вместе с лошадью.

Я не замечала, пока не посмотрела вниз и не увидела, как мое тело движется в такт с шагами лошади.

– Может, ты и правда дочь Гаррета, – говорит Кэш с усмешкой. – Он умел ездить верхом как никто другой.

Мое сердце сжимается. Кэш видел сторону папы, которую я никогда по-настоящему не знала. Чувство вины, которое я носила последние три месяца, и сожаление давят на грудь.

Одновременно мой пульс учащается – Кэш на самом деле хвалит меня. Конечно, завуалированно. Но боль в груди немного утихает от мысли, что я хоть немного похожа на отца.

Я двигаюсь в такт и с телом Кэша. Может, поэтому, отчаянно нуждаясь в отвлечении, я выпаливаю:

– Вы были близки? Ты и мой папа.

– Были.

– Двенадцать лет вы работали вместе?

– Да.

– И как это было?

Грудь Кэша прижимается к моим лопаткам, когда он вздыхает.

– Гаррет был отличным боссом. Отличным другом. Он обращался с нами справедливо и с большей добротой, чем мы заслуживали. Многое из того, что я знаю, рассказал мне он.

Я сглатываю внезапный ком в горле. Мне приятно слышать, что папа был добр к своим работникам. Но это заставляет меня задуматься, почему он не был так же добр ко мне.

– Как ты вообще оказался на ранчо Лаки? – спрашиваю я.

Он снова вздыхает.

– После смерти родителей у нас не было денег на содержание ранчо Риверс. Мне было девятнадцать, и на мне было четверо братьев. Гаррет взял нас под свое крыло, предложил работу и место для проживания, чтобы мы могли сдавать дом на нашей земле и получать дополнительный доход. С тех пор я здесь.

– Вау. – Я снова сглатываю, чувствуя жжение в глазах. – Это, наверное, было нелегко.

– Не сахар. Мои родители очень хотели, чтобы я стал первым в семье, кто пойдет в колледж, но мне пришлось бросить учебу на втором курсе.

Моя грудь сжимается.

– Это ужасно.

– Мы справились.

Я не знаю, плакать мне или смеяться. Неужели этот ворчливый ковбой – тайный оптимист? И как он справился с потерей родителей? Как он не сломался, когда в девятнадцать лет на него свалилась огромная ответственность за воспитание братьев? Как он чувствовал себя, отказавшись от мечты родителей? А как же его собственные мечты?

Почему, черт возьми, меня это волнует?

– Твой папа, – Кэш подгоняет лошадь, переходя на рысь, – он нам очень помог. Хотя мы с братьями доставили ему хлопот.

Слишком много хлопот, чтобы уделять внимание дочери?

Я моргаю, стараясь сдержать слезы, и смотрю на холмы. Свет приобретает оранжевый оттенок. Ночь и приходящая с ней прохлада уже близко.

Это был самый долгий день в моей жизни.

Внутри я чувствую себя разбитой и уставшей. А снаружи… уф, почему я не чувствую отвращения от того, как моя мокрая от пота рубашка прилипает к Кэшу?

– Поэтому он мог бы в теории оставить ранчо тебе. – Злость кажется безопасной. А вот эти мягкие чувства – нет. – Потому что ты был для него как сын.

Кэш напрягается позади меня.

– Я не знаю, кем я был для Гаррета. Но он был для меня как отец. Появился, когда я действительно в нем нуждался. – Пауза. – Я любил его.

Еще больше злости. Жжение в глазах становится невыносимым.

– Я тоже его любила.

Еще одна пауза.

– Потерять родителя – это, наверное, самое ужасное из всего, что я пережил.

Кэш знает. Если то, что он говорит, правда, то он потерял всех родителей, которые у него были.

Это не делает мою боль менее реальной. Но показывает ее в сравнении. Этот парень прошел через все это. Как человек может выдержать так много и не сломаться?

– Да, это действительно ужасно. – Я поднимаю плечо, чтобы вытереть глаза о рубашку. – Честно говоря, у меня нет братьев и сестер, о которых нужно беспокоиться.

– Хотел бы я сказать, что становится лучше. Лучше скорбеть.

Я смеюсь, но смех безрадостен.

– Ну ты и весельчак.

– Хочешь, чтобы я тебе соврал?

– Нет. Хотя, может быть. Не знаю. – Я смотрю