Травница для маршала орков. Яд на брачном пиру - Нина Тимолаева

Рагнар опустил взгляд на полосу на стене, потом на отпечаток.

— Значит, успели привести в чувство.

— Или не надо было приводить. Может, она вышла сама.

Он ничего не ответил.

Они вошли в ход.

Сначала проход вёл почти прямо, потом резко свернул и начал спускаться. Свет лампы за спиной был слабым и дрожащим, а впереди, из невидимого пока выхода, лился другой — холодный, серебряный. Камень здесь был старше, чем в жилых коридорах крепости. Более грубый. В швах рос белёсый мох, под ногами хрустел мелкий песок. Пахло землёй, ночью и той самой горечью, которую Ясна уже не могла списать на воображение.

На третьем повороте она остановилась.

— Подожди.

Рагнар замер сразу, так резко, будто ударился в невидимую стену.

Ясна провела пальцами по каменной кладке справа, потом наклонилась к тёмному пятну на уровне колена. Нет, не кровь. Сок. Подсохший, почти прозрачный, с бурым ободком по краю. Она поднесла платок, коснулась, понюхала.

Горькая луна.

Имя всплыло само.

Редкое растение, которое старые травники знали не по книгам, а по осторожным пересказам. Низкий ночной куст с узкими сизыми листьями и белыми цветками, раскрывающимися только после заката. В свежем виде почти безвреден, если не ломать стебель. Но сок, загущённый и выдержанный на холоде, становился цепким и злым. Им мазали наконечники или кромки. Иногда — кожу перчатки. Он не убивал мгновенно, зато въедался в слизистую и оставлял сухой ожог под кожей.

Тот самый след, который она видела у Эйры.

Тот самый, бледнее, — у Брэна.

Ясна медленно выпрямилась.

— Я знаю, чем это пахнет.

Рагнар всмотрелся в её лицо.

— Говори.

— Горькая луна.

Он нахмурился.

— Не слышал.

— И хорошо. Обычному человеку с этим знанием жить спокойнее. — Она ещё раз взглянула на пятно. — Это не походный состав сам по себе. Но одна из его основ. Без неё мазь получилась бы грубее, резче, заметнее. А здесь всё делали тонко. Значит, где-то в крепости есть живое растение или свежий сбор.

— Такое растёт здесь?

— В открытом дворе — нет. Ему нужен холодный камень, тень, влажная земля и закрытое место, где цветы не обрывают дети и не топчет скот.

Рагнар посмотрел вперёд, туда, откуда лился лунный свет.

— Внутренний сад.

Ясна подняла глаза.

— У тебя есть закрытый сад?

— Есть. Его держали для зимних растений, редких привозных кустов и лекарских опытов старших женщин дома. Туда не водят гостей.

— И кто имеет туда доступ?

Он ответил не сразу.

— Ключница женского крыла. Старшая садовница. Я. Тирна иногда. Раньше — Дарга, когда нужно было собирать травы для брачных и родильных обрядов. И ещё двое старейшин имеют собственные ключи от нижней решётки — один за старый родовой участок, второй за северную оранжерею.

Ясна медленно вдохнула.

— То есть мало кто.

— Слишком мало, чтобы это мне нравилось.

Они пошли дальше.

Выход из хода оказался низким, замаскированным за плетёной решёткой, обвитой сухой лозой. За ней лежал сад.

Не тот ухоженный, тёплый, нарядный кусок земли, каким бывают дворцовые цветники. Этот сад был ночным и почти чужим. Каменные дорожки блестели росой. Чёрные кусты поднимались из квадратных клумб, разделённых низкими бортиками. Над всем этим плавал холодный свет луны, пробивавшийся через стеклянный свод, а в дальнем углу тихо журчала тонкая струя воды, падая в круглый бассейн. Здесь росли растения, которых Ясна не ждала увидеть так близко от пиршественного зала и жилых покоев: северный мох в каменных ящиках, горные шипы в песке, низкие хвойные кусты, какие держат ради смолы и запаха, связки сушёных ветвей под навесом.

И горькая луна.

Ясна заметила её сразу. Узкие сизо-зелёные листья, словно посеребрённые инеем. Белые цветки, открытые навстречу ночи, и тёмные надломленные стебли на одном кусте у самой дальней стены.

Она шагнула к нему так быстро, что Рагнар едва успел удержать её за локоть.

— Не голыми руками.

— Я знаю.

Его пальцы разжались не сразу.

Прикосновение длилось всего секунду, но Ясна успела почувствовать и силу его хватки, и бережную точность в ней. Не сдавил. Не рванул. Просто остановил ровно настолько, чтобы она не ошиблась. И это почему-то ударило сильнее, чем сама близость. Словно тело запомнило: вот так он выдёргивал её из-под болта, так же прикрывал в тесноте башни, так же держал, когда смерть уже летела туда, где должна была быть её шея.

Она резко отвернулась к кусту.

— Дай платок.

Он подал молча.

Ясна обмотала тканью пальцы и осторожно раздвинула ветви. Несколько стеблей были срезаны совсем недавно. Срез не успел потемнеть до конца. На листе, загнувшемся к земле, виднелась коричневая подсохшая капля загустевшего сока.

— Свежий, — сказала она. — Не вчерашний. Ночью брали.

— Во время пира?

— Или незадолго до него. Но не больше чем несколько часов назад.

Рагнар стоял рядом слишком близко, но теперь Ясна уже не отодвигалась. Он смотрел туда же, куда она, и его плечо почти касалось её плеча. Она ощущала эту близость всем телом — не как нежность, не как покой, а как опасную сосредоточенность двоих, которые слишком долго шли по одному следу и уже начали привыкать дышать в одном ритме.

— Значит, яд делали не из старых запасов, — сказал он. — Старые составы только дали тебе имя.

— Да. Кто-то мог знать лагерную схему и подправить её свежим соком. Потому след у Эйры был чище, чем у тех, кого я видела много лет назад. Тонкая работа. Умная работа. — Она оглядела клумбу. — И совсем не кухонная.

— Ты говоришь это с ненавистью.