Виннипегская Cтена и я - Мариана Запата

кулаки, и я почувствовала себя злее, чем когда-либо. Все же, когда глаза вернулись к мужчине в толстовке с капюшоном, стоящему в пяти футах от меня в коридоре моей квартиры, я остановилась.

– Ты права, – сказал он наконец.

Не то чтобы я совсем не ждала от него извинений, но…

Что?

– Нельзя было позволять ему говорить все это.

– Неужели.

Эйден проигнорировал мое замечание.

– Мне следовало лучше обращаться с тобой.

Мне полагалось не согласиться?

Словно чувствуя, что слова его совершенно бессильны, Эйден решительно расправил плечи.

– Прости меня.

Я разжала руки и опустила их. Я даже не знала, что сказать, и просто пыталась унять свое колотящееся сердце.

– Ты была замечательной помощницей, – добавил он.

Я все еще продолжала смотреть на него. Конечно, я не была замечательной, но я была единственной, кто у него когда-либо был…

Он дотронулся рукой до шеи, его кадык дернулся. Я готова была поклясться, что его внушительные плечи как будто уменьшились.

– Ты всегда заботилась обо мне, а я не ценил этого, пока ты не ушла.

Некоторое время ни один из нас не произносил ни слова. Возможно, он ждал, когда я снова обрушусь на него с тирадой, или, может быть, я ждала, что он попросит меня сделать то, чего я не хотела. Кто знал? Но, должно быть, пауза затянулась, так что Эйден наконец прокашлялся.

– Ванесса, прости меня за все.

Похоже, он и правда чувствовал себя немного виноватым. С другой стороны, я была уверена, что он не стал бы извиняться, если бы ему не нужна была моя помощь. И весь мой скепсис наверняка написан у меня на лице.

Но Эйден не был идиотом, или даже близко к этому, так что просто продолжил:

– Я злился из-за того, что не имело к тебе никакого отношения. Я не пытался быть дружелюбным, это правда, но я не переходил черту и не хотел быть грубым с тобой.

Я фыркнула, вспомнив сцену в спортзале и на радио.

Должно быть, он понял, о чем я думаю, потому что покачал головой в разочаровании или смирении, я точно не знала, да и мне было все равно.

– Прости, что вымещал на тебе свое раздражение. Я знаю, извинения ничего не изменят, но мне действительно жаль, что все так случилось.

Хотелось ли мне спросить, из-за чего он тогда злился? Конечно. Но я знала: если я спрошу, он решит, что его тактика действует и он сможет переубедить меня.

А это было не так.

Так что я молчала. Я много чего могла простить, но чем дольше я размышляла о случившемся, тем очевиднее было, что он сильно подвел меня – притом, что я не возлагала на него больших надежд с самого начала. Эйден просто стал еще одним человеком, который не оправдал моих ожиданий. Так на какой хрен тогда это все? Кроме того, какой-то стресс последних двух месяцев не мог объяснить месяцы и годы полного игнорирования.

Эйден неотступно наблюдал за мной своими темными, кофейными глазами. Он смотрел. Смотрел. Смотрел.

– В последнее время я находился в невероятном напряжении, – сказал он, и эти слова были похожи на наживку.

Все это я уже слышала.

Он облизнул верхнюю губу и опустил голову, прежде чем сделать долгий глубокий выдох.

– Не возражаешь, если я загляну в туалет?

Кивнув, я указала в сторону спальни.

– Это там.

Эйден исчез за дверью, а я воспользовалась моментом, чтобы судорожно выдохнуть. В какой-то момент у меня начала немного болеть голова – это от голода и нервного напряжения. Я поспешила на кухню, взяла уже остывший сэндвич и, наклонившись над раковиной, принялась обкусывать жареный сыр.

Не успела я съесть и половину сэндвича, как Эйден вернулся. Он замер в дверном проеме, скрестив руки на груди. Не будь я в таком паршивом настроении, непременно оценила бы ширину его плеч, идеальные пропорции всей его массивной фигуры. Мне не нужно было смотреть на его бедра, чтобы знать, что они были шириной со ствол красного дерева.

– Я заплачу тебе, – сказал Эйден, пока я совершенно точно не оценивала его тело.

Я уже хотела ответить, что не нуждаюсь в деньгах, но он продолжил.

Это был словно взрыв бомбы.

– Я выплачу твой студенческий кредит и куплю тебе дом.

Сэндвич выпал у меня из рук прямо в раковину.

Глава 8

Интересное выражение «ахиллесова пята». Подразумевается, что у тебя есть некий смертельный недостаток, прореха в твоей броне, которая тебя погубит. Так вот.

Я выросла в многодетной семье с матерью-одиночкой. Денег вечно не хватало. Хуже некуда. Карандаши у меня были самые дешевые, которые едва рисовали. И я донашивала чужую одежду – пока не повзрослела и не смогла сама покупать себе вещи. К тому времени я уже жила в приемной семье.

Эта жизнь научила меня двум вещам: бережно относиться к вещам и знать цену деньгам. Вряд ли кто-то ценил их так же, как я.

Поэтому я была в ужасе, когда подала документы в университет и не получила ни одной стипендии. Вообще. Никакой. Даже пятисот долларов.

Дело было не в учебе. Я была застенчивой, редко поднимала руку на уроках и не участвовала во внеклассной деятельности. Не занималась спортом – не было денег на форму или взносы. Больше всего я любила сидеть в одиночестве и рисовать, рисовать, рисовать… если, конечно, было чем. Я не преуспела ни в чем, что могло бы принести стипендию. В школе не было художественной программы – только столярная мастерская, где я преуспела. Но куда это меня привело?

Хорошо помню, как классная руководительница назвала меня посредственностью. Правда. Сказала: «Может, тебе стоило стараться усерднее?»

Я была так потрясена, что не смогла даже досчитать до десяти.

Мало было закончить школу почти на отлично. Меня приняли во все хорошие университеты, куда я подавала, но… не дали никакой финансовой помощи, кроме федерального гранта для малоимущих, который покрывал лишь десять процентов обучения.

И конечно, университет, который мне больше всего нравился, был в другом штате и стоил безумных денег. Но он понравился мне больше всех, куда мы ездили с друзьями осенью в выпускном классе.

Тогда я совершила самый безрассудный поступок в жизни – взяла кредит. Студенческий кредит на огромную, немыслимую сумму.

И я никому об этом не сказала.

Ни приемным родителям, ни младшему брату, ни даже Диане. Во всем мире только я знала, что на мне висит долг в двести тысяч долларов.

Четыре года с момента