Цена (не) её отражения - Тория Кардело

На шее выделялся единственный яркий акцент образа — шёлковый палантин цвета расплавленного золота, мастерски расшитый крошечными кристаллами, мерцающими при каждом движении, словно созвездия на ночном небе. По краю шарфа вилась фраза, вышитая мелкими серебряными буквами:

«Reach for the stars, even in dreams».

«Тянись к звёздам, даже во снах».

Этот шарф значил для Полины больше, чем аксессуар — память о времени, когда мама смотрела на неё с любовью. Мама подарила его на десятилетие, завязала на шее тёплыми руками и прошептала слова, которые Полина хранила в сердце все эти годы: «Однажды весь мир будет у твоих ног, малышка. Помни об этом».

И вот теперь он, весь этот ослепительный мир, раскинулся драгоценным ковром возможностей у её ног. Аплодисменты грохотали, как морской прибой, накрывали волной восхищения и признания.

На финальном развороте она позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. Камеры щёлкали с утроенной скоростью. Она точно знала — эта фотография будет украшать обложки всех модных журналов, её лицо станет символом сезона.

«Я сделала это. Я доказала. Я победила».

Внутри растеклось тёплое чувство абсолютного триумфа, сладкое, как мёд. Полина представила, как где-то в зале сидит мать — наблюдает с тоской в глазах, жалеет о своём равнодушии, о потерянных годах, о…

* * *

— Почему ты даже не помыл посуду за собой, свинья! Загадил мою квартиру!

Резкий женский крик, полный ярости и отчаяния, выдернул Полину из сна с такой же безжалостностью, с какой вырывают больной зуб без анестезии.

«Добро пожаловать в реальность, дорогуша».

Она открыла глаза, моргнула несколько раз, возвращаясь в этот ад, который ненавидела каждой клеточкой своего тела.

— Отстань, у меня куча работы, — грубый мужской голос, как наждачка по стеклу, прервал надрывные мамины крики.

Дмитрий-Димочка. Очередной мамин любовник из длинной вереницы неудачников, который поселился у них всего пару недель назад, а уже начал качать права, будто был не простым айтишником в занюханной компании, а как минимум принцем датским. Или Биллом Гейтсом.

«Почему мама всегда умудряется подобрать самый отборный человеческий мусор?»

Она ненавидела его всей душой — за громкий, хрюкающий смех, за сальные шутки, от которых хотелось вымыться с мылом, и за «упоительные» симфонии по ночам (и не только по ночам), когда стенка дрожала в такт этим животным звукам.

— Это не твой дом! Ты тут вообще-то на птичьих правах, урод!

Грохот — что-то упало. Звон разбитого стекла.

«Может, наконец-то мамина любимая ваза? Ой, какая жалость».

Полина закрыла уши руками, но крики всё равно просачивались сквозь пальцы. Она знала этот сценарий наизусть, каждую реплику, каждую паузу — бессвязные оправдания матери, слезливое примирение с позволением остаться еще, а затем несколько дней напряжённой тишины, звенящей, как струна, готовая лопнуть в любой момент.

«Выгнала бы она уже этого урода к чертям!»

Хлопнула входная дверь, да так, что штукатурка посыпалась с потолка. Мать, наверное, ушла на работу — она всегда сбегала после ссор, оставляя Полину наедине с очередным «новым папой».

«Папочка номер… какой там по счёту? Седьмой? Восьмой?»

Полина достала из-под подушки шарф, осторожно, но с глубокой горечью провела рукой по мягкой шелковой ткани, пропахшей кондиционером для белья.

Шарф. Тот самый шарф из сна был настоящим. Мама купила его в дизайнерском бутике, решив еще с детства начать прививать дочери хороший вкус.

Полина не носила этот шарф в школу, хотя он неплохо смотрелся бы с разными ее вещами. Но для нее он был чем-то личным, интимным, невероятно дорогим. Поэтому она держала его дома, прямо под подушкой.

А теперь он — не просто вещица, а ключ к той самой, лучшей жизни.

— Закрой глаза, Полинка, — в мамином голосе таилось обещание чуда. Она стояла сзади, пряча что-то за спиной, а в её глазах — тех самых, что позже потухнут от бессмысленности жизни — плясали весёлые искорки.

Десятилетняя Полина — с тугими косичками и в любимом платье с оборками — послушно зажмурилась. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

«Что там? Конфеты? Косметика? Новая кукла?»

— А теперь открывай!

Перед ней разворачивалось чудо — шарф цвета расплавленного золота, переливающийся в солнечных лучах, которые пробивались сквозь занавески их питерской квартиры. Полина робко протянула пальцы, и шёлк проскользнул между ними, как струйка тёплого летнего дождя.

— Это… мне? Правда? — голос дрожал от недоверия.

— Конечно тебе, глупышка! — мама рассмеялась, обняла её за плечи и подтолкнула к зеркалу. — Видишь, какая ты в нём красивая? Настоящая принцесса!

Полина не могла оторвать взгляд. Она крутилась перед зеркалом, ловила отблески кристаллов, вшитых в ткань.

— А знаешь, что тут написано? — мама аккуратно развернула край шарфа, показывая мелкую серебряную вышивку. — «Reach for the stars, even in dreams». Это значит: «Тянись к звёздам, даже во снах».

Полина кивнула, хотя половину слов не поняла. Но звучало это так… важно. Как заклинание.

Мама присела перед ней на корточки, взяла за руки и посмотрела прямо в глаза — так серьёзно, как будто говорила что-то самое главное в жизни.

— Когда-нибудь ты станешь кем захочешь. Моделью, дизайнером, кем угодно. А этот шарф будет напоминать тебе, что нельзя переставать мечтать. Даже если кажется, что звёзды — слишком далеко. Договорились?

Полина бросилась маме на шею, вжалась в её тёплый свитер, вдохнула знакомый запах духов — цветы и кокосовый гель для душа, мамин запах.

— Давай я тебе его завяжу, — предложила мама, — и сделаем парочку фоток для папы? Он обзавидуется, что пропустил такой момент!

А потом…

Спустя три года папа ушёл.

Потом мама перестала пахнуть цветами и кокосовым гелем для душа.

Потом появились они — чужие мужчины с громкими голосами и липкими руками.

И шарф остался единственным напоминанием о том, что когда-то мир был другим.

Полина стояла перед зеркалом в ванной, впиваясь в отражение ненавидящим взглядом. Пальцы автоматически растушёвывали тональный крем, затем пудру, затем контур — чтобы срезать эти омерзительные щёки, которые никак не хотели становиться достаточно впалыми. По крайней мере, ей так казалось.

Недостаточно.

Везде жир.

Мерзкий, отвратительный, непроходящий жир.

Живот никогда не становился плоским. Бёдра не хотели сужаться.

«Как у толстой коровы Костровой».

Пальцы дрожали — от голода, от злости, от бессилия. Она едва не уронила тушь, чудом поймав её у самого края раковины.

«Нужно продержаться до вечера. Нет».

Может, съесть половинку яблока?

«Нет. Ни в коем случае».

Завтра взвешивание.

Она глубоко вдохнула, глядя в зеркало.

«Ты должна быть идеальной. Ты обязана быть идеальной».

* *