Резонанс - Аделин Хамфрис

Фотография.

Она потёрта по краям и один раз перегнута посередине. Та, которую я хранил сложенной в бумажнике. Та, на которую смотрел почти ежедневно — в самолётах, в туалетах, за кулисами. До того, как я решил, блядь, убить себя той ночью с Майком. Она всегда была доказательством того, что моя жизнь когда-то была красивой.

Её лицо.

Моё дыхание разрывается в груди.

Алексей напряжённо наблюдает за моим лицом. Он тихо гудит, довольный. — А, — говорит он. — Эта много для тебя значит.

— Не надо, — хриплю я. Моё тело дёргается вперёд против ремней, инстинктивно и бесполезно. — Не смей, блядь, прикасаться к этому.

Он приподнимает бровь. Забавляется. — Прикасаться? — Он усмехается. — Джуд, мне не нужно прикасаться к ней. — Он слегка похлопывает фото по ладони.

Мой пульс мгновенно учащается. Кожа становится ледяной, пот выступает вдоль рёбер и позвоночника. Что-то в груди начинает проваливаться внутрь, будто рёбра смыкаются вокруг сердца.

— Ты носишь её как какой-то талисман, — продолжает он разговорным тоном, наклоняя голову. Он снова приседает передо мной, поднося фото в полное поле зрения. Достаточно близко, будто она сидит прямо здесь. Мои руки бешено трясутся против оков. Резкая судорога разрывает живот, за ней следует холодная волна тошноты.

Улыбка Алексея становится острее. — Вот оно, — шепчет он. — Каждый раз.

Что-то бьёт меня — сильно. Дубинка по рёбрам. Боль взрывается в боку, и я кричу.

Фото остаётся на месте.

— Смотри на неё, — приказывает он.

Морщась, я смотрю.

Ещё удар. Мои мышцы сводит. Пульс выходит из-под контроля.

Затем фото падает. В то же время Алексей поднимает руку, и один из его людей шагает вперёд. Я едва замечаю иглу, прежде чем она входит в мою руку.

Совсем чуть-чуть.

Недостаточно, чтобы полностью удовлетворить... достаточно, чтобы утихомирить. Тепло снова разливается. Судороги немного ослабевают. Моё дыхание учащается, преследуя облегчение, как одинокий ребёнок преследует бабочку.

Алексей наблюдает с бесящим интересом. — Хорошо, — мягко говорит он. Он снова смотрит на меня столько, сколько нужно, чтобы моя кровь сожгла героин.

Фото поднимается снова.

Моё сердце бьётся так сильно, что больно. Пот льётся с меня. Облегчение сменяется паникой и тошнотой такой острой, что я скулю.

Ещё удар той чёртовой дубинкой по телу.

Фото опускается.

Алексей придвигается ближе.

Ещё микродоза.

Моё тело реагирует раньше меня — лёгкие втягивают воздух, плечи опускаются, сломанный звук вырывается из горла, который я ненавижу.

Алексей тихо смеётся. — О, — шепчет он. — Как удобно.

Я давлюсь чем-то между рыданием и рычанием. — Она не имеет к этому никакого отношения.

Он снова рассматривает фото, наблюдая за прыжком моего пульса. — Я не согласен. — Пауза. — Такие люди, как она, — валюта.

Слово ломает что-то внутри меня. — Не смей, блядь —

Он резко встаёт, фото всё ещё в руке. Человек позади меня усиливает хватку на моём плече. — Ты помнишь моего друга Влада? — небрежно спрашивает он.

Моя кровь превращается в яд. Влад. Это тот человек, из-за которого мы с Адрианой чувствовали себя некомфортно той ночью.

Подожди, сколько ночей назад это было?

Алексей наблюдает за узнаванием на моём лице и усмехается. — Он мне должен, — продолжает он. — Услуги. Пространство. Женщины. — Он пожимает плечами. — Я мог бы продать её ему. Очень легко.

Он проводит фото по моей щеке, и я отшатываюсь. Боль следует сразу. Моё тело сводит судорогой, крик вырывается из пересохшего горла, когда ещё один удар обрушивается. Моя система срывается — ломка обрушивается в полную силу, мышцы сводит, желудок выворачивает.

Я бьюсь против оков. — Я убью тебя, блядь!

Алексей входит в моё поле зрения. Фото исчезает, его рука поднимается.

Ещё одна крошечная инъекция. Облегчение бьёт как предательство. Моя голова падает вперёд.

— Не убьёшь, — спокойно говорит он. — Потому что я не сделаю этого, если ты будешь вести себя хорошо.

Осознание того, что он делает, ужасает.

Она равна боли.

Он равен облегчению.

— Эта реакция, — мягко говорит он. — Страх без прикосновения. Боль без удара. — Он улыбается. — Твоё тело учится очень быстро, мальчик.

Мой желудок выворачивает. Руки трясутся неконтролируемо.

Алексей прижимает фото к моей груди. На этот раз прямо к сердцу. Ещё один бьющий, жалящий, чёртов удар по рёбрам.

Я рыдаю открыто теперь, моя нервная система в полном коллапсе.

— Понимаешь, — говорит он, голос низкий и интимный, — мне не нужно причинять ей боль, чтобы контролировать тебя. Мне просто нужно, чтобы ты верил, что я мог бы. Потому что я могу.

Слёзы текут по моему лицу.

Он замечает всё. — Я мог бы позволить своим людям взять её, — небрежно продолжает он. — Один раз. Два. Снова и снова и снова, пока ты сидишь в этом кресле. Она могла бы плакать и умолять, но ты ничего не смог бы сделать. Её бы использовали часами... днями... неделями. Пока она не перестанет быть... этой. — Он хлопает по фото. — И не станет послушной маленькой рабыней Влада.

Фото снова вспыхивает.

Боль.

Я снова кричу. Это дикий, злой, животный звук, лишённый всего человеческого.

Алексей, этот ублюдок, сияет от удовлетворения. — Да, — выдыхает он. — Вот ты где.

Фото исчезает.

Игла и облегчение следуют.

Его голос становится жёстче. — Ты будешь кланяться, — говорит он.

Я яростно качаю головой. — Нет.

Боль.

Затем тишина.

Затем облегчение.

— Ты будешь кланяться, — повторяет он, — и я отправлю тебя обратно в отель. Чистого. Накормленного. Под дозой. — Пауза. — В ожидании дальнейших указаний.

Моё зрение двоится. Моё тело больше не моё — просто стимул и реакция, ужас и облегчение, затравленные прямо в нервы. — А если я не буду? — шепчу я. — Если я просто, блядь, убью себя, когда вернусь?

Алексей наклоняется достаточно близко, чтобы я чувствовал запах его одеколона. — Тогда я сделаю звонок, — мягко говорит он. — И она станет очень реальным вариантом для Влада.

Слеза скатывается по моему лицу. Моё тело дрожит, но не только от страха. От знания того, что будет дальше. Мне больно, я голоден и... балансирую на грани смерти, кажется.

— Кланяйся, — снова говорит он. — Покажи мне, что понимаешь, кто твой хозяин.

На мгновение всё, что я вижу, — её лицо.

Боль.

Облегчение.

Боль.

Облегчение.

Моя рука кровоточит от того, сколько раз меня кололи и вводили такую крошечную дозу, что я готов перегрызть эти оковы. А затем...

Я сгибаюсь. Совсем чуть-чуть, но достаточно.

Алексей выпрямляется, удовлетворённый. — Вот так, — тепло говорит он. — Хороший мальчик.

Оковы освобождают, и я падаю вперёд на холодный бетонный пол. Моё тело трясётся неконтролируемо. Ему не пришлось прикасаться к ней.