Резонанс - Аделин Хамфрис

Майк тянется через консоль первым, сжимая моё колено. — Готова? — тихо спрашивает он.

Нет.

— Да, — говорю я всё равно.

— Это безумие, — выдыхает Хизер позади.

Швейцар открывает мою дверь, прежде чем я успеваю усомниться. Холодный ночной воздух касается моих голых ног, когда я выхожу. Немедленно вспышки усиливаются. Сердце замирает, но рука Майка уже на моей талии, заземляя меня. Его другая рука легко обхватывает Хизер, когда она выходит рядом, красное платье ловит свет, как предупредительная вспышка.

Мы выглядим… идеально. Счастливыми, даже.

Майк улыбается камерам, будто это мышечная память — легко и расслабленно. Он определённо даёт понять, что делал это миллион раз. Хизер прижимается к нему, тихо смеясь над чем-то, что он тихо шепнул ей. Я поднимаю подбородок, надеваю уверенную улыбку и позволяю вести себя вперёд. Камеры смакуют это. И, честно? Хизер тоже. Она могла бы заниматься этим каждые выходные.

Щёлк.

Щёлк.

Щёлк.

Мы трое прибываем вместе — единые и безразличные. Внутри шум мгновенно сменяется мягкой оркестровой музыкой и смехом, отскакивающим от мраморных стен. Потолки парят над нами, люстры льют свет, как созвездия. Все здесь пахнут дорого и выглядят безупречно.

Хизер наклоняется ближе, её голос едва выше шёпота. — Эмма, — шепчет она, глаза широко распахнуты, пока она сканирует комнату, указывая на нескольких известных людей. — Это — боже мой. Подожди, это —

— Знаю, — шепчу я в ответ, стараясь не смотреть. Хотя я слышу песню «The Beautiful People» Мэрилина Мэнсона в голове, глядя по сторонам. — Безумие.

Знаменитости проплывают мимо, будто это ничего. Актеры. Дизайнеры. Люди, чьи лица я видела на обложках журналов, стоя в очереди в продуктовом магазине. Я вдруг очень остро ощущаю своё сердцебиение, то, какая я маленькая в такой комнате.

Майк, тем временем, абсолютно на месте.

Он легко вливается в разговоры, пожимая руки, приветствуя людей по имени. Кто-то хлопает его по спине. Кто-то ещё делает комплимент его костюму. Когда имя Джуда всплывает — а это происходит больше одного раза, — он не вздрагивает.

— Джуд борется, — плавно говорит он, голос тёплый, но твёрдый. — Мы даём ему пространство. Надеемся, что ему скоро станет лучше.

Озабоченные кивки. Сочувственные бормотания. Но никаких расспросов, к счастью. В их мире наркотики и срыв с катушек часто просто часть голливудского опыта.

Время тянется, размываясь. Я хватаю бокалы с шампанским с проходящих подносов скорее по необходимости, чем по желанию, отпивая ровно столько, чтобы нервы не поглотили меня целиком. Я веду светские беседы, делаю комплименты платьям, вежливо киваю.

Проходит час.

Болят ноги, улыбка уже трещит по швам. Я не знаю, сколько ещё я это выдержу…

Затем Майк замирает. Я сразу чувствую изменение в его позе и вижу, как его внимание обостряется. Его взгляд устремляется через комнату. — Вот он, — бормочет он под нос. — Говорил же, он персонаж.

Я следую за его взглядом и сразу понимаю.

Тот, кого я могу только предположить, — Рук, стоит у края галереи, будто он не совсем принадлежит этому помещению — или этому веку. Длинные каштановые волосы спадают за плечи. Острый профиль. Тёмные глаза, которые, кажется, каталогизируют всё и всех без усилий. Он одет в обтягивающие чёрные джинсы на мускулистых бёдрах, коричневую рубашку с пуговицами, небрежно закатанную до локтей.

Он выглядит… странно здесь. Как кто-то, выползший из другого мира и случайно забредший в этот.

Мой пульс учащается. Это он. Джуд убил его брата.

Человек, который может быть нашей единственной надеждой.

Я тяжело сглатываю, пальцы сжимаются вокруг бокала с шампанским, пока Майк незаметно приближается ко мне.

— Сохраняй спокойствие, — шепчет он. — Дай мне подвести нас поближе. Когда момент откроется, ты вступаешь.

Я киваю, даже если пульс стучит в ушах.

Улыбайся.

Дыши.

Не думай о том, что Джуд увидит эти фотографии.

Через комнату Рук слегка поворачивается — и на секунду его взгляд скользит к нам, и что-то острое проходит в его глазах.

Майк не колеблется. Он вступает с лёгкой улыбкой, расслабленной позой. — Рук, — говорит Майк, протягивая руку. — Не ожидал увидеть тебя здесь, но, наверное, это логично.

Рук смотрит на руку сначала. Затем на лицо Майка. Его глаза сужаются — не враждебно, но и не дружелюбно. Но наконец, после паузы, он принимает рукопожатие. — Майк Прескотт, — говорит он. Его голос гладкий. — Всё ещё дышишь. Вижу, это не изменилось.

Улыбка Майка не дрогнула. — Каким-то образом.

— Всё ещё сучка Нолана? — небрежно спрашивает он.

Майк фыркает. — Нет. Слава богу.

Взгляд Рука переключается на меня. Затем на Хизер. Он задерживается на ней дольше, чем мне нравится — не в сексуальном ключе, а в оценивающем. — И кого ты привёл с собой? — спрашивает он.

Майк поворачивается, делая полшага вперёд, становясь перед нами. — Друзей, — говорит он. — Слушай, у тебя есть минутка? Где-нибудь потише?

Рук снова изучает его. Уголок его рта приподнимается, но это не совсем улыбка. Ему, наверное, под тридцать с хвостиком, и он был бы красивым мужчиной, если бы не был таким чертовски напряжённым. Одно знание того, что он имеет дело с тьмой, заставляет меня чувствовать себя на грани. Он лениво указывает на огромную картину у дальней стены — тёмные масла, жестокие мазки, что-то сырое и яростное, едва сдерживаемое под слоями лака.

— Моя работа, — добавляет он, переведя взгляд обратно на нас. — Вам нравится?

Вопрос адресован нам с Хизер. Хизер сразу кивает с тёплой, искренней улыбкой. — Это интенсивно, — говорит она. — Мне особенно нравится, как чувствуется, что она пытается вырваться из рамы.

Я почти смеюсь над тем, как утончённо она пытается звучать.

Брови Рука приподнимаются на долю дюйма. — Хороший глаз, красавица.

Моя очередь. Я сглатываю, заставляя голос быть ровным, пока изучаю картину. — Это честно, — говорю я. — Неудобно. Будто ей всё равно, готовы ли вы на неё смотреть. Она изображает правду, которую вы, скорее всего, не готовы увидеть. Очень отражает реальный мир.

Его глаза вспыхивают. — Именно, — говорит он. Он один раз оглядывается, затем указывает на боковой коридор, частично скрытый мраморной колонной. — Идёмте. Можем поговорить там, где паразиты не подслушивают.

Мы следуем за ним, музыка становится тише, по мере того как мы отдаляемся от главной галереи. Мы останавливаемся у углублённой ниши, где свет приглушён, а стены увешаны эскизами, а не готовыми работами.

Достаточно приватно.

— Паразиты? — спрашиваю я, искренне заинтригованная этим замечанием.

Рук поворачивается к нам, небрежно скрестив руки на груди. — Ага. Большинство из тех людей там одеты в уродливую, блядь, одежду, стоимость которой могла бы решить кучу проблем в этой стране. А они разгуливают в ней, чувствуя