Сплошная непредсказуемость - Кендалл Райан

Я не знаю, что с этим делать.

— Вот, это и есть объятия. Видишь? Не так уж и страшно.

Я не знаю, что делать со второй рукой и куда смотреть. Я остро ощущаю каждое прикосновение: ее голова у меня на груди, ее ладонь на моем животе, ее нога, переплетенная с моей.

— Ты все еще напряжен, — бормочет она.

— Дай мне минуту.

Эмми тихо смеется, и я чувствую, как эта вибрация проходит сквозь меня, сквозь мои ребра, сквозь грудную клетку, прямиком в то, что осталось от моего самообладания.

Я должен что-то сказать. Пошутить. Сменить тему. Разрядить обстановку. Но горло перехватило, глаза жжет, и если я сейчас открою рот, честно говоря, не знаю, что из него вырвется.

— Не торопись, — шепчет она. — У нас вся ночь впереди.

Не вся ночь. Мы договорились на двадцать минут.

— Тебе удобно? — спрашивает она. — В таком положении?

— Да.

— Тебе хорошо?

Я обдумываю этот вопрос. Ее вес, прижатый ко мне, почему-то придает мне уверенности. Как якорь. Как будто мне не хватало чего-то, о чем я даже не подозревал.

— Да, — признаюсь я. — Хорошо.

Эмми издает тихий звук удовольствия, и какое-то время мы лежим в тишине. Гирлянды заливают все вокруг теплым светом. Ее дыхание медленное и ровное на моей груди. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы подстроиться под него, позволяя легким наполняться и опустошаться в одном ритме с ее.

— Расскажи мне что-нибудь, — говорит она в конце концов. — О том, каким ты был в детстве.

Этот вопрос застает меня врасплох.

— Например?

— Что угодно. Какое-нибудь воспоминание. — Она запрокидывает голову, чтобы посмотреть на меня. — Я хочу узнать тебя.

Мне никто никогда такого не говорил. «Я хочу узнать тебя». Словно я — нечто, что стоит открыть, а не головоломка, которую нужно решить, или проблема, с которой нужно разобраться.

— Был один приемный дом, — слышу я собственный голос. — Номер шесть. Мне было лет одиннадцать. У них была собака — такое пушистое создание абрикосового цвета по кличке Пиклз.

— Пиклз, — повторяет Эмми, и я слышу улыбку в ее голосе.

— Он был старым. Едва двигался. Но каждую ночь забирался ко мне на кровать и спал в ногах. — Я смотрю в потолок, вспоминая. — Мне нельзя было его пускать. У приемных родителей были правила насчет животных в спальнях. Но Пиклзу было плевать на правила, а я не собирался его сдавать.

— Тебе досталось?

— Один раз. Утром они нашли его там и заявили, что я обманул их доверие. — Моя челюсть сжимается. — Через две недели меня перевели.

Эмми молчит. Ее рука находит мою, пальцы переплетаются.

— Мне так жаль, — произносит она. — Это ужасно.

— Это было давно.

— От этого не менее ужасно. — Она сжимает мою руку. — Ты заслуживал лучшего.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому молчу. Просто держу ее за руку и позволяю ее теплу проникать в меня.

— Твоя очередь, — выдавливаю я через минуту. — Расскажи мне что-нибудь.

— Ладно, эм. — Она задумывается. — Когда мне было восемь, я решила сбежать из дома и присоединиться к цирку.

— К цирку.

— Я была настроена очень серьезно. Собрала сумку: закуски, плюшевого слона и один носок. Не знаю, почему только один, но, видимо, это было крайне важно.

Я чувствую, как дергаются уголки моих губ.

— И далеко ты ушла?

— До конца подъездной дорожки. Потом вышла мама с печеньем и спросила, не подождет ли цирк до конца обеда. — Она смеется. — Я согласилась. А потом вообще забыла об этом, потому что печенье было очень вкусным.

— Тебя подкупили выпечкой.

— Слабость всей моей жизни. — Эмми упирается подбородком мне в грудь, чтобы посмотреть на меня. — Моя мама всегда знала, как со мной справиться, даже когда я устраивала истерики.

— И часто это случалось?

— Мне было восемь. Все было поводом для истерики. — В уголках ее глаз появляются морщинки. — Однажды я час проплакала из-за того, что Гэвин съел последнее фруктовое мороженое. Я написала официальную жалобу и подсунула ее под дверь родителей.

— Официальную жалобу? В восемь лет?

— Я была очень развитым ребенком. — Она ухмыляется. — Там было сказано: «Дорогие мама и папа, Гэвин — самый худший брат на свете. Пожалуйста, верните его обратно. С любовью, Эмми. P.S. Нам нужно больше мороженого».

В груди что-то рокочет. Мне требуется секунда, чтобы понять, что я смеюсь — по-настоящему смеюсь, это не та полуухмылка, которую я обычно из себя выдавливаю, а искренний смех, от которого сотрясаются ребра, а в уголках глаз собираются морщинки.

Эмми не сводит с меня глаз, приоткрыв рот.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего. Просто. — Она качает головой, но улыбается. — Тебе стоит делать это чаще.

— Делать что?

— Смеяться. — Она снова опускает голову мне на грудь, прижимаясь ухом к сердцу. — Тебе это идет.

Мы лежим, и минуты тянутся бесконечно. Она кладет голову мне на плечо и рассказывает о том, как в пятнадцать лет чуть не спалила кухню, пытаясь приготовить крем-брюле, о том, как отец учил ее кататься на велосипеде и не отпускал, даже когда она умоляла его об этом, и о воскресных ужинах в доме Маршаллов — шумных, хаотичных и полных любви.

У меня нет таких историй. Мое детство — это лоскутное одеяло из временных комнат, забытых лиц и уроков о том, как ни к кому не привязываться. Но я все равно ей рассказываю.

О детском доме, где я сам научился читать, потому что никому до этого не было дела, о приемном отце, который разрешал помогать ему чинить машины в гараже — единственном взрослом, который относился ко мне так, словно я на что-то способен, и об армии, которая дала мне дисциплину, цель и совершенно новый набор кошмаров.

Эмми слушает все это, не пытается ничего исправить или обесценить, просто держит меня за руку и дает выговориться.

— Крю? — произносит она в конце концов сонным голосом.

— Да?

— Вот что делают парни. — Она зевает, уткнувшись мне в грудь. — Они приходят. Делятся чем-то. И впускают кого-то в свою жизнь.

Я думаю об этом, обо всех стенах, которые воздвиг, о том, как легко было бы не впускать ее, вернуться к своей рутине, своему контролю и идеально организованной жизни.

— Я не очень-то умею впускать людей, — признаюсь я.

— Сейчас у тебя отлично получается.

Разве?

Я смотрю на нее — на эту девушку, которая ворвалась в мою жизнь с печеньем и хаосом и не испугалась моего семнадцатистраничного договора. Она дремлет у меня на груди, раскинув пальцы на моих ребрах, и я чувствую себя абсолютно расслабленно, так,