Развод по правилам и без - Лана Ривера

заказывала пиццу с той самой субботы, когда в последний раз пекла её сама. С той субботы, когда всё было по-другому. Может быть, завтра мы закажем её, или, может быть, я всё-таки смогу приготовить свою — ту, с тонким тестом и сыром, который Николай называл «слишком жирным». Алина любила её. Я тоже.

Я позволяю себе эту мысль на секунду и возвращаюсь к чертежам.

В студию я приезжаю к десяти. Катя уже на месте — сидит за стойкой, перебирает бумаги. Когда я захожу, она поднимает голову и смотрит на меня с той самой улыбкой — короткой, чуть виноватой, которую я запомнила после вчерашнего разговора с Вероникой.

— Доброе утро, Анна Сергеевна, — говорит она.

— Доброе, Катя. — Я останавливаюсь на секунду. — Спасибо за вчера. За всё.

Она опускает взгляд, но улыбка не исчезает.

— Я просто сказала правду, — отвечает она тихо. — Вы заслужили, чтобы её услышали.

Я иду к себе в кабинет и думаю о том, как мало надо человеку, чтобы почувствовать себя на чьей-то стороне. Одно слово. Один разговор. Один свидетель, который не побоялся.

Сажусь за стол. Открываю ноутбук. Начинаю с того, что проверяю почту: от Натальи — короткое: «Характеристика получена, приобщена к делу. Ждём слушание». От Вероники — ссылка на страницу Марины Цветковой и её бутика на Лесной: «В среду в 10 утра, не опаздывай».

Я пишу Марине подтверждение, потом открываю файл Садовой. Смотрю на светильник, который перенесла вчера, и снова чувствую то странное, почти профессиональное удовлетворение. Всё правильно. Свет теперь падает так, как должен.

Я работаю два часа подряд, не поднимая головы. Довожу смету, пишу финальные комментарии, прикрепляю файлы к письму клиенту. Отправляю. И только когда нажимаю «отправить», позволяю себе выдохнуть.

В 11:47 входящий звонок. Александр.

Я поднимаю трубку, и голос в динамике звучит так же, как на той встрече в парке — ровно, без суеты, но с той особой тёплой уверенностью, которую я уже научилась узнавать.

— Анна. Добрый день.

— Добрый день, — говорю я, и мой голос почему-то становится тише, чем я планировала.

— Я звоню, чтобы подтвердить завтрашнюю встречу. В четыре часа, в кафе на набережной, которое мы обсуждали. Я подумал, что вам может быть удобнее — вы заканчиваете работу к пяти, а я к четырём освобождаюсь. Но если вам лучше позже, я подстроюсь.

— Четыре — хорошо, — говорю я, и внутри меня — странное, почти забытое чувство. Он подстроится. Он сказал «я подстроюсь». Я не слышала эту фразу от мужчины очень давно.

— Отлично. Тогда я пришлю вам адрес.

— Спасибо, — говорю я. — И, Александр... спасибо за характеристику. Она очень помогла.

— Я рад, — отвечает он просто. — Завтра, если захотите, расскажете, как дела. Я умею слушать, если вы помните.

Он кладёт трубку, и я сижу с телефоном в руке, смотрю на экран и чувствую, как на губах появляется улыбка. Наверное, та самая, которую заметила Алина.

Вечером я возвращаюсь домой с пакетом продуктов — молоко, яйца, мука, сыр. Я купила всё для пиццы. На всякий случай. Даже если Алина передумает, я смогу приготовить её для себя. Хотя бы одну. Хотя бы чтобы вспомнить, как это делается.

На кухне я долго стою над столом, раскладывая продукты, и думаю: в последний раз, когда я пекла пиццу, у меня ещё была бабушка. Она звонила в субботу утром и говорила: «Ань, не забудь, тесто должно подниматься два часа, не торопись». И я не торопилась. Я всегда всё делала быстро, но в эти субботы я заставляла себя ждать. Это было единственное время, когда я разрешала себе не бежать.

Может быть, завтра я снова разрешу себе не бежать.

В среду утром я встречаюсь с Мариной. Её бутик на Лесной — маленькое, но светлое пространство с высокими окнами и белыми стенами. Я стою посреди пустого зала, слушаю её рассказ о концепции, о цветах, о настроении, и записываю в телефон всё, что она говорит. Через час у нас уже есть предварительная схема зонирования, и Марина смотрит на меня с тем же выражением, что и Вероника в тот день на кухне, когда я сказала «я справлюсь».

— Вероника не преувеличила, — говорит она. — Вы действительно видите пространство.

Я улыбаюсь, и это не принуждённая, дежурная улыбка. Я просто улыбаюсь, потому что приятно слышать такие слова.

К обеду я возвращаюсь в студию, закрываюсь в кабинете и до трёх работаю над набросками для Марины. А в три пятнадцать я закрываю ноутбук, переодеваюсь в то, что принесла с собой с утра — простой чёрный свитер, джинсы, ту же куртку. Смотрю в зеркало в кабинете и вижу женщину, которая не выглядит так, будто её только что переехало поездом. Волосы убраны, лицо свежее, глаза — смотрят прямо.

Я выхожу из студии в 3:30 и еду на набережную.

Кафе маленькое, с деревянными столиками и видом на воду. Солнце уже клонится к закату, и октябрьское небо — золотисто-розовое, нежное, каким бывает только перед тем, как окончательно стемнеть. Александр сидит за столиком у окна и смотрит в телефон, но когда я вхожу, он поднимает голову и улыбается. Той же простой, без фальши улыбкой.

— Анна, — говорит он, и я слышу в этом имени то же, что слышала в парке. Не вопрос. Не удивление. Просто факт.

Я сажусь напротив, и официант приносит меню. Мы заказываем кофе — эспрессо для него, капучино для меня. Когда официант уходит, он смотрит на меня чуть дольше, чем нужно для формальности.

— Вы выглядите лучше, — говорит он. Не «хорошо», не «отлично». «Лучше». Как будто он заметил разницу. Как будто он смотрел внимательно в прошлый раз.

— Спасибо, — говорю я. — Я чувствую себя лучше.

— Это приятно слышать. — Он делает паузу. — Как проект Садовой? Вы закончили?

— Сегодня отправила финальную смету. Клиент обещал утвердить до пятницы.

— И вы уже работаете над новым проектом. Я слышал про бутик на Лесной.

Я поднимаю бровь.

— Откуда вы знаете?

— Марина — моя знакомая, — он улыбается, и в этой улыбке — не скрытая информация, а просто факт, который он сообщает как само собой разумеющееся. — Она сказала, что встретилась с вами и была в восторге. Я рад, что вы развиваетесь, Анна. Вы заслуживаете большего, чем могла дать студия Никиты.

Я смотрю на него и думаю: он знает Марину. Он знал, что она будет искать дизайнера. И он ничего мне не сказал. Не рекомендовал, не подталкивал. Просто дал мне пространство, чтобы я сама сделала шаг.

— Спасибо, —