Развод по правилам и без - Лана Ривера

Вибрация.

Я смотрю на экран, ещё не совсем проснувшись.

«Анна. Характеристика будет готова сегодня к обеду. Пришлю на почту — подпишу и отправлю нотариально заверенную копию курьером, если нужна бумажная. По поводу остального — когда вы готовы говорить, я готов слушать. Не тороплю. — А.»

Я читаю это дважды. Потом кладу телефон на грудь и смотрю в потолок.

Нотариально заверенная копия курьером. Он не спросил, что за суд и почему. Не сделал паузу, которая обозначала бы: «я подумаю». Просто — будет готова к обеду. Как будто это само собой разумеется. Как будто помочь мне — такая же рабочая задача, как подписать акт выполненных работ.

Я лежу и думаю, что за последнюю неделю мне помогали только женщины — Вероника, Наталья, незнакомая Алинина учительница, чей положительный отзыв я даже не читала, только узнала, что он есть. А этот человек — мужчина, которого я знаю три дня, который ещё не видел ни одного моего реализованного проекта вживую — просто написал «будет готова к обеду».

Это неловко. И немного страшно. И почему-то — легче, чем я ожидала.

Алина выходит на кухню в половине восьмого. Она в школьной форме, с мокрыми волосами, смотрит в телефон, не здоровается — это обычно, это норма последних месяцев. Но когда я ставлю перед ней тарелку с яичницей — она не отодвигает. Просто ест. Молча, глядя в экран.

Я сижу напротив с кофе. Не пытаюсь начать разговор.

— У тебя сегодня биология? — спрашиваю я через минуту. Нейтрально. Как будто это просто вопрос, а не попытка.

— Контрольная, — говорит она, не поднимая взгляда.

— Ты готовилась вчера.

— Ну.

Пауза. Она доедает яичницу. Встаёт, ставит тарелку в раковину — не оставляет на столе, как оставляла всю последнюю зиму. Мелочь. Я замечаю её и ничего не говорю.

У двери она надевает куртку, подхватывает рюкзак. Останавливается. Не оборачивается.

— Мам. Тот юрист... она хорошая?

— Да, — говорю я. — Хорошая.

Алина кивает — я вижу это по движению плеч — и выходит. Дверь закрывается тихо.

Я сижу за столом ещё минуту. Смотрю на тарелку в раковине. На закрытую дверь.

Она спросила про юриста. Не про папу, не про квартиру. Про юриста.

Это значит: она думает о том, что будет. Значит — в каком-то варианте будущего она здесь.

В студию я приезжаю в девять ровно.

Катя у стойки смотрит на меня с той особой внимательностью, которая бывает у людей, знающих больше, чем говорят. Я киваю ей, иду к своему кабинету. На столе — стопка распечаток по Садовой и стикер от Кати: «Никита Андреевич просил зайти в 9:30».

Я смотрю на стикер. Кладу на стол. Открываю ноутбук.

В 9:14 на почту приходит письмо от Александра. Тема: «Характеристика — Зотова А.С.»

Я открываю. Читаю.

Это не формальная отписка в три строчки. Это два плотных абзаца — о профессиональном подходе, о знании материала, о том, как она «демонстрирует редкое сочетание технической точности и художественного мышления». Последнее предложение: «Считаю Анну Сергеевну Зотову специалистом высокого уровня, способным работать самостоятельно и в условиях повышенной ответственности».

В условиях повышенной ответственности.

Я не знаю, намеренно ли он выбрал эту формулировку — она прямо отвечает на слово «нестабильность» из характеристики Никиты. Или он просто написал то, что думает, и формулировка совпала. В обоих случаях это именно то, что нужно.

Я пересылаю письмо Наталье. Пишу: «Характеристика от заказчика. Нотариально заверенный оригинал — курьером сегодня к вам в офис».

Она отвечает через четыре минуты: «Отлично. Это меняет расклад».

В 9:28 я иду к Никите.

Он сидит в кресле. На этот раз не у окна — за столом. Это другой знак: он готовился. На столе перед ним — лист бумаги, который он не скрывает. Я успеваю прочитать шапку: «Уведомление о несоответствии занимаемой должности».

— Садись, Аня, — говорит он.

Я сажусь. Смотрю на лист. Потом на него.

— Я подготовил официальный документ, — говорит он ровно. — Ты имеешь право ознакомиться.

Он двигает лист по столу. Я беру его. Читаю. Стандартная юридическая форма, в которой моё имя соседствует со словами «систематические нарушения», «ненадлежащее исполнение», «разглашение коммерческой информации третьим лицам».

Разглашение коммерческой информации. Письмо с набросками. Он превратил это в статью.

— Это основание для расторжения трудового договора, — говорит Никита. — Я не хочу до этого доводить. Но если ты продолжаешь работать с Петровым в обход студии — у меня нет другого выхода.

Я кладу лист обратно на стол. Выравниваю по краю — аккуратно, как кладут чужой документ.

— Никита, — говорю я. — Ты подал в суд характеристику, в которой написал, что я нестабильна и не справляюсь с работой. Вчера. Одновременно с этим разговором про «не хочу до этого доводить».

Он молчит.

— Это не предупреждение. Это уже война. — Я смотрю на него прямо — не с вызовом, просто прямо. — Поэтому я хочу понять: ты предлагаешь мне уволиться по соглашению сторон? Или ты хочешь дать мне это «уведомление»?

Пауза. Он не ожидал, что я назову это вслух.

— По соглашению, — говорит он наконец. Тише, чем раньше.

— Хорошо. Тогда — компенсация в размере трёх окладов, отработка две недели, и ты отзываешь характеристику из суда.

Никита смотрит на меня. В его взгляде — тот самый пересчёт, который я уже научилась узнавать. Он взвешивает, сколько я стою против того, сколько стоит Петров как клиент.

— Характеристику я не отзову, — говорит он. — Это личная позиция.

— Тогда три оклада и две недели. Без отзыва.

— Два оклада.

— Два с половиной. И я забираю проект Садовой — финальная сдача через меня, как было договорено с клиентом.

Он смотрит на меня долго. Я жду. Не опускаю взгляд.

— Хорошо, — говорит он наконец.

Это звучит как поражение. Его, не моё. И я понимаю, что первый раз в этом кабинете слышу это слово от него — и оно направлено не в мою сторону.

Я закрываю папку. Выравниваю края листов — аккуратно, по линии стола. Движение, которое я делала тысячи раз на его планёрках, только раньше в нём было что-то зажатое, готовое к поправке. Сейчас — просто фиксация. Этот чертёж закрыт.

Я выхожу из его кабинета в 10:07 и иду прямо к себе. Закрываю дверь. Сажусь.

Дрожи нет. Есть что-то другое — тихий, почти физический звон, как после того, как долго держишь что-то тяжёлое и наконец кладёшь на стол.

Я пишу Веронике: «Договорилась об уходе по соглашению. Два с половиной