Развод по правилам и без - Лана Ривера

Я смотрю на лобовое стекло. Листья прилипли к нему от дождя — бурые, мокрые. Один большой, с оторванным краем.

— Характеристика, — повторяю я. Не вопрос. Просто чтобы услышать это слово снаружи, а не только внутри головы.

— Там написано, что в последние недели вы допускаете ошибки в работе, проявляете нестабильное поведение, не справляетесь с нагрузкой. Что ваше личное состояние негативно сказывается на рабочих процессах. Никита Андреевич цитирует конкретный инцидент — самовольная отправка клиенту материалов в нарушение регламента студии.

Я слышу, как где-то рядом с машиной хлопает чья-то дверь. Дети всё ещё кричат в парке — далеко, как сквозь вату.

— Хорошая новость, — говорит Наталья, и в голосе — тот же ровный, деловой тон. — Суд запросил расширенные сведения о вас как о матери. Это стандартная процедура, когда отец заявляет претензии на опеку. Я уже связалась со школой Алины, запросила отзыв классного руководителя. Предварительно он положительный — присутствие на родительских собраниях, своевременная оплата, участие в делах класса. Это важный аргумент. Суд в таких делах, как правило, склонен оставлять ребёнка с матерью, если нет доказанных серьёзных нарушений. Характеристика Сорокина — это удар, но не смертельный.

— Что мне нужно делать? — спрашиваю я.

— Собрать опровержение. Характеристика от другого работодателя или клиента — желательно письменная. Медицинская справка — это необязательно, но если есть, лучше. И — самое важное — вам нужно поговорить с Алиной. Суд может запросить её мнение. Ей пятнадцать, это уже достаточно, чтобы суд его учёл.

Я закрываю глаза.

— Понятно, — говорю я. Тихо. Своим голосом.

— Анна. — Она произносит это чуть мягче, чем обычно. — Вы справляетесь лучше, чем думаете. Позвоните мне завтра — мы составим план.

Она вешает трубку.

Я сижу в машине ещё несколько минут. Смотрю на листья на стекле и думаю, что Никита сделал это вчера. Вчера, пока я сидела в его кабинете и говорила, что не позволю ему использовать мою личную жизнь как рычаг, — он уже написал характеристику. Аккуратно, по-деловому. Подписал. Отправил.

«Эмоциональная нестабильность». Интересно, как он это сформулировал. Небось тем же спокойным голосом, каким говорил: «Просто возьми паузу, Аня».

Я завожу машину.

Алина дома.

Я вижу её кеды у двери раньше, чем слышу звук. Старые белые кеды с потёртыми шнурками, которые она носит с марта, несмотря на то что я три раза предлагала купить новые. Она говорит — эти разношенные. Это, кажется, единственное, в чём она со мной соглашается.

— Алин? — говорю я в пустую прихожую.

— На кухне.

Она сидит за столом. Перед ней — открытый учебник по биологии, телефон рядом, кружка с чаем, который уже остыл, судя по тому, что она не прикасалась к нему с тех пор, как я вошла. Она смотрит на меня — быстро, настороженно, как смотрят, когда ждут разговора, который не знают, как начать.

Я снимаю куртку. Вешаю. Иду к плите, ставлю чайник.

— Ты ела? — спрашиваю я.

— Бутерброд.

— Хочешь ещё что-нибудь? Я могу сделать пасту, там быстро.

— Не надо.

Чайник начинает гудеть. Я стою у плиты спиной к ней и смотрю на стену над раковиной — на пятно, которое я хотела закрасить ещё год назад и всё не собралась. Маленький серый прямоугольник от когда-то висевшей полки. Я так и не купила краску. Всё планировала сделать «потом, когда будет время» — и вот: полки нет, краски нет, времени нет. Эта кухня полна таких «потом». Я проектировала её для одной жизни, а жила в ней совсем другую.

— Мам.

Я оборачиваюсь.

Алина смотрит на меня. Не с вызовом — вот что я замечаю в первую очередь. Без той острой, готовой к бою настороженности, с которой она приходила в последние дни. Просто смотрит.

— Папа сказал, что ты ходила к юристу.

— Да, — говорю я. — Я ходила.

— Он сказал, что подал на то, чтобы я жила с ним. Что это уже решено.

— Это не решено, — говорю я. Спокойно, потому что внутри уже нет сил на другие интонации. — Суд ещё ничего не решил. Я работаю с юристом. Мы будем защищать наши права. Твои и мои.

Она молчит. Потом говорит:

— Я не хочу жить с папой.

Это звучит просто. Без драмы, без слёз — просто как факт, который она произносит вслух, может быть, впервые. Я смотрю на неё и чувствую, как горло сжимается.

— Я знаю, — говорю я. — Я слышала тебя.

— Он будет злиться.

— Это его дело.

Она опускает взгляд на учебник. Листает страницу, не читая.

— Ты правда не уйдёшь из квартиры? — Голос — тихий, почти детский. Не пятнадцатилетний. Младше.

Я отхожу от плиты. Сажусь напротив — на то же место, где сидела утром после его визита, где сидела ещё тысячу раз. Смотрю на неё.

— Нет, — говорю я. — Я не уйду. Я буду здесь. Я буду биться за тебя. Это единственное, в чём я точно уверена прямо сейчас.

Она смотрит на меня. Долго. И что-то в её лице — не расслабляется, но меняется. Как будто она ждала именно этих слов и не знала, что ждёт.

— Ладно, — говорит она наконец. И снова смотрит в учебник.

Чайник щёлкает. Я встаю, наливаю кипяток в её остывшую кружку, ставлю обратно перед ней. Она не говорит спасибо, но берёт.

Я делаю себе кофе. Сажусь рядом, не напротив, а сбоку. Она двигает учебник чуть в сторону — тот самый, который до этого момента лежал между нами как баррикада, а теперь просто лежит как книга — и я слышу, как она медленно выдыхает. Тихо, почти беззвучно. Как выдыхают, когда долго держали что-то и наконец можно отпустить. Мы сидим в тишине. Не враждебной. Просто тихой.

Это не примирение. Это ещё не разговор. Но это что-то. Я замечаю, что сижу прямо — не сгорбившись, не вжавшись в спинку стула. Просто сижу. И смотрю на дочь, а не в стол.

Вероника пишет в восемь вечера: «Как ты?»

Я пишу в ответ: «Характеристику на меня написал Никита. Для суда. По опеке».

Три секунды тишины. Потом:

«Сволочь».

Потом:

«Я знаю, что делать. Дай мне до завтра».

Я не спрашиваю, что именно. Просто пишу: «Ладно».

Кладу телефон. Смотрю на кухню — на пятно над раковиной, на кружку Алины, на собственные руки, которые лежат на столе и не дрожат. Впервые за несколько дней — не дрожат.

В соседней комнате у Алины тихо играет музыка. Что-то без слов, просто фортепиано. Я