Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

Валерий посмотрел на него, потом перевёл взгляд на Веру, стоявшую чуть поодаль у стены, и на его разбитых губах появилась кривая, наглая усмешка, которая не исчезла даже теперь, когда он висел в цепях, мокрый и разбитый.

— Думаешь, эта девка поможет тебе добиться правды? — спросил он, кивнув в сторону Веры. — Она медсестра, а не палач. Она пульс меряет и клизмы ставит. А ты привёл её смотреть, как ты будешь резать? Или она сама захотела? Что, Савва, баба командует?

— Ты прав, — вдруг сказала Вера, и её голос был таким спокойным, что Савва, обернувшись, посмотрел на неё с удивлением. Она шагнула вперёд, и её шаги были тихими, почти бесшумными, как у хирурга, входящего в операционную. — Я медсестра. И я знаю, где у человека болит так, что он забудет, как дышать. И где болит так, что он будет умолять о смерти. Я три курса отучилась на хирурга, Валерий Борисович, прежде чем бросить. Я знаю анатомию лучше, чем любой киллер, которого вы могли нанять.

Она достала из кармана скальпель — тот самый, из операционной, который взяла ещё днём, когда поняла, что эта ночь потребует от неё не только мужества, но и умения резать. Лезвие блеснуло в свете лампы, отбрасывая блики на серые стены, и Вера повертела его в пальцах, показывая Валерию, как хирург показывает инструмент пациенту перед операцией.

— Это угроза? — Валерий попытался изобразить усмешку, но его губы дрожали, и усмешка не получилась.

— Это обещание, — ответила Вера, и она подошла к нему так близко, что почувствовала запах его пота, крови и страха. — Ты убил Алису. Ты подставил моего брата. Ты заплатил эксперту. Говори. Имя того, кто дал команду. Или я начну резать, и ты расскажешь всё, но уже без голосовых связок, которые я вырежу первой.

Савва смотрел на неё, и в его глазах загоралось что-то новое — не просто уважение, а почти восхищение, смешанное с тем самым голодом, который она видела в гараже в первую ночь. Он не мешал. Он даже не дышал, боясь спугнуть этот момент.

Валерий молчал, тяжело дыша, и капли воды с его подбородка падали на бетон, и Вера считала их — кап, кап, кап, — и с каждой каплей её терпение таяло.

— Дина, — выдохнул он наконец, и это имя повисло в воздухе, как приговор. — Дина заказала Алису. Она хотела быть с тобой, Савва, а Алиса мешала. Она думала, что если Алиса умрёт, ты обратишь на неё внимание. Идиотка. Я только прикрыл её. Подставил брата этой девки, купил эксперта, заплатил Вадику, чтобы он сделал «несчастный случай». Но Дина... она мстительная сука. Если узнает, что я сдал её...

— Не узнает, — перебила Вера, и её голос был спокоен, как вода в пруду. — Ты уже не расскажешь.

Она шагнула к нему, наклонилась, и скальпель коснулся его шеи — там, где под кожей билась сонная артерия, и пульс был частым, неровным, как у пациента перед смертью. Она чувствовала его под лезвием, этот пульс, и знала: один нажим, и всё закончится.

— Подожди, — сказал Савва, и его голос дрогнул, хотя он пытался этого не показать. Он положил руку на её запястье, и его пальцы, грубые, татуированные, были горячими. — Он может знать больше. Где Дина сейчас? Кто её люди? Где она прячется?

— Не знаю, — прохрипел Валерий, и в его глазах, расширенных, бешеных, Вера увидела то, что видела у своих пациентов, когда они понимали, что смерть близко. — Она скрывается. Боится вас. Но у неё есть деньги, связи, она не простит. Она придёт за тобой, Савва. И за тобой, сучка.

— Это уже не твоя забота, — сказала Вера и нажала на скальпель.

Лезвие вошло в кожу легко, как в масло, и Вера, которая сотни раз делала разрезы на мёртвых телах в анатомичке, знала: она попала точно в артерию. Кровь хлынула густой, тёмной струёй, заливая её пальцы, и Вера не отдёрнула руку, хотя кровь была горячей и липкой.

Валерий захрипел, задергался, и цепи лязгнули, и его тело выгнулось дугой, а потом обмякло. Вера смотрела, как его жизнь вытекает на бетонный пол, и не отводила глаз. Она считала секунды — десять, двадцать, тридцать, — пока его дыхание не стало клокочущим, а потом не прекратилось совсем.

А потом, когда тишина стала полной и только капли воды с потолка отсчитывали время, Веру накрыло. Она не ожидала этого — тошнота подкатила к горлу резко, как удар под дых, и она едва успела отшатнуться, чтобы не вырвать на мёртвое тело. Её руки, только что такие твёрдые, задрожали, и скальпель выпал, звякнув о бетон. Она посмотрела на свои пальцы — красные, липкие, и это была не чужая кровь, которой она не боялась в операционной, а кровь человека, которого она сама, по своей воле, отправила на тот свет.

— Вера, — услышала она голос Саввы, но он доносился будто из глубины колодца.

Её тело не слушалось. Она опустилась на корточки, обхватив себя руками, и её затрясло — мелкой, противной дрожью, от которой стучали зубы. Она вспомнила Николая Ивановича из хосписа, который умирал долго и мучительно, и дочь, которая не успела попрощаться. Она вспомнила Свету, которая плакала в подушку. Она вспомнила всех, кому помогала уйти без боли. А этот — Валерий — умер почти без боли, но она не помогала ему, она убивала.

— Я не хотела, — прошептала она, и слёзы, которых не было во время самого убийства, хлынули из глаз. — Я не хотела... он заслужил... но почему мне так плохо?

Савва опустился рядом, обнял её за плечи, прижал к себе. Она не сопротивлялась, не отстранялась, просто плакала, уткнувшись в его куртку, и чувствовала, как её выворачивает наизнанку — не столько от того, что она убила, сколько от того, что она не почувствовала ничего в тот самый момент, когда лезвие вошло в кожу.

— Это пройдёт, — сказал он глухо. — Первый раз всегда так. Потом легче.

— А если я не хочу, чтобы было легче? — подняла она на него мокрое лицо. — Если я хочу помнить, что это было отвратительно?

— Тогда помни, — ответил Савва, вытирая её слёзы рукавом. — Но не сейчас. Потом.

Савва стоял рядом, молчал. Глеб отвернулся к стене и достал пачку сигарет, но не закурил, только