Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

ответ знала, потому что женщина, потерявшая отца и власть, могла быть только в одном месте — там, где она строит планы мести, ненавидя себя за то, что не успела, за то, что проиграла, за то, что Вера оказалась сильнее.

— Дина в своём доме, — ответил Савва, и в его голосе не было ни жалости, ни злорадства, только спокойная констатация факта, которая была страшнее любой угрозы. — С отцом-покойником в подвале, она пока не знает, но как узнает, будет истерика.

— А потом месть, — закончила Вера, и это была не догадка, а знание, которое пришло к ней вместе с умением убивать и проигрывать.

— Да, — сказал Савва, и его голос стал серьёзным, почти суровым. — Ты готова?

Она налила кипяток в кружку, заварила чай, обычный, чёрный, без чабреца, без ритуалов, без той сладкой горечи. Сделала глоток, и чай обжёг губы, но она не отстранилась, потому что эта боль была настоящей, не притворной, не навязанной, а её собственной.

— Я готова не быть жертвой, — сказала Вера, и в этом признании было больше силы, чем в любом оружии, потому что она наконец поняла: жертва — это тот, кто согласен страдать, а она больше не согласна. — Остальное приложится, или я приложу остальное.

Савва сел напротив, положил руки на стол, и она увидела его пальцы — татуированные, с обкусанными ногтями, со старыми шрамами на костяшках, которые он получил в тех драках, о которых никогда не рассказывал. Он сказал тихо, почти прося, хотя умолять не умел и не хотел учиться, потому что считал просьбу слабостью:

— Останься сегодня, не ходи в хоспис. Просто побудь здесь, со мной, не надо никуда бежать, никого убивать, просто выспись и забудь обо всём хотя бы на день.

— Не могу, — покачала головой Вера, и её голос стал мягче, чем она хотела, потому что внутри неё ещё жила та девушка, которая боялась его обидеть, хотя теперь она знала: его нельзя обидеть, его можно только предать. — Сейчас я бы хотела посмотреть отцу в глаза после вчерашнего, я должна увидеть, как он смотрит на меня, когда знает, что я убила человека, я должна убедиться, что он меня боится, потому что если он не боится, то я не победила.

— Он опасен, Вера, — сказал Савва, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на страх, не за себя, за неё, потому что он знал: такие люди, как отец Веры, не умирают внутри, они ждут, они затаиваются, они терпеливы, как пауки в центре паутины.

— Тогда поехали со мной, — сказала Вера, и она взяла его руку в свои, холодные, тонкие пальцы легли поверх его грубых, татуированных, и это было похоже на переплетение двух разных миров, которые вдруг стали одним целым. — Будешь стоять за спиной и хмуриться, он тебя боится, ты единственный, кого он боится, потому что ты такой же, как он, но без маски.

— Он никого не боится, — покачал головой Савва, но не убрал руку, наоборот, сжал её пальцы в ответ, и Вера почувствовала тепло его ладони, которое разливалось по её руке, поднималось к плечу, к сердцу. — Но с тобой я поеду, потому что если ты решила стать королевой, я должен быть твоим щитом, даже если ты меня об этом не просишь, даже если ты считаешь, что справишься сама.

Они вышли через час, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы золотить верхушки деревьев за забором, и воздух был прохладным, и изо рта шёл пар, и Вера подумала, что это похоже на начало чего-то нового, на первый день после долгой болезни, когда наконец открываешь окно и дышишь полной грудью. Глеб ждал у ворот на новом чёрном внедорожнике, без следов крови, без намёка на то, что происходило здесь прошлой ночью, и он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, щетина стала жёстче, — но собранным, как солдат перед боем, который не знает, вернётся ли домой. Он кивнул Вере, открыл дверь, и она заметила, что он не смотрит на неё с отвращением или страхом, а просто как на человека, который сделал то, что должен был сделать.

— Глеб, — сказала Вера, садясь на заднее сиденье рядом с Саввой, который уже занял своё место. — Спасибо тебе за вчера, за то, что не бросил, за то, что помог.

— За что? — не понял он, и в его голосе было искреннее недоумение, будто он делал что-то обыденное, а не спасал её от самой себя.

— За то, что не смотрели на меня как на монстра, — ответила Вера, и в этом признании было больше уязвимости, чем во всех её словах за последние дни, потому что она вдруг осознала: она боялась не смерти, а того, что те, кто её знал, отвернутся, увидят в ней чужую, страшную, не ту Веру, которая лечила умирающих и пила чабрец по утрам.

Глеб помолчал, долго, так, что Вера уже подумала, что он не ответит, а просто заведёт мотор и они поедут в тишине, но он сказал глухо, глядя в руль, потому что смотреть на неё в этот момент было бы слишком сложно и слишком откровенно:

— Я видел монстров, я работаю на них двадцать лет, я знаю их лица, их голоса, их привычки. Вы — не они, вы — та, кто может их остановить, и это единственное, что имеет значение.

Хоспис утром оказался другим — не тем тёмным, затаившимся зверем, которым он казался ночью, а светлым, суетливым, живым, с медсёстрами, бегающими по коридорам с капельницами, с санитарами, везущими каталку, с чьим-то громким, заливистым смехом из палаты, где, наверное, рассказывали анекдоты, чтобы забыть о смерти. Вера вошла через главный вход, впервые за все годы работы, и это было символично: она перестала прятаться по чёрным ходам, перестала быть тенью, перестала быть удобной, она вошла как хозяйка, как та, кто имеет право здесь находиться.

Савва остался в машине, но перед тем, как закрыть дверцу, он взял её за подбородок, заставил посмотреть в глаза и сказал так, чтобы она запомнила каждое слово:

— Если что — кричи, я услышу, даже отсюда, даже сквозь стены, даже если ты просто подумаешь об этом.

Ординаторская была открыта, дверь стояла нараспашку, как будто её ждали, как будто знали, что она придёт именно сегодня, именно в этот час, и не хотели тратить время на лишние движения. Баба Зина сидела на том же месте, с той же чашкой чая на столе, только яблоки были уже