Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

воином, надевающим доспехи перед битвой. Савва остался ждать, и она слышала его шаги за тонкой перегородкой — мерные, тяжёлые, как у зверя в клетке, который знает, что его выпустят, но не знает когда.

Через пять минут, когда Вера уже застёгивала последнюю пуговицу на спине (и проклинала себя за то, что не попросила помощи), зашуршала ткань, и Глеб, который до этого стоял у входа на всякий случай, вытянувшись в струну и оглядывая каждого прохожего, подошёл к Савве и сказал тихо, так, чтобы не слышали продавщицы, но Вера всё равно услышала, потому что уши у неё обострились, как у зверя, почуявшего опасность:

— Савва, Вадик объявился, прислал сообщение, говорит, хочет встретиться один на один, на нейтральной территории.

— Где? — спросил Савва, и его голос стал ниже, будто он примерял на себя ту самую сталь, которой собирался резать.

— В гараже, — ответил Глеб, и они оба замолчали, потому что не нужно было уточнять, в каком именно гараже — в том самом, где всё начиналось, где Вера стояла на коленях с кляпом во рту, где её жизнь разделилась на «до» и «после», где она умерла как медсестра и родилась как хищница.

Савва усмехнулся, и эта усмешка была жёсткой, опасной, такой, от которой у Веры по спине побежали мурашки, хотя платье закрывало лопатки, и в примерочной было тепло.

— Передай: буду, сегодня вечером, — сказал он, и в его голосе не было сомнений, только холодная, выверенная уверенность человека, который не боится ловушек, потому что сам умеет их расставлять.

— Это ловушка, — сказал Глеб, и в его голосе прозвучало беспокойство, которое он обычно прятал за маской безразличия, но сейчас маска сползла, и Вера увидела, что Глеб боится — не за себя, за Савву.

— Знаю, — ответил Савва, и его голос был спокойным, как у хирурга, который знает, что пациент умрёт, но всё равно будет резать, потому что другого выхода нет. — Но я должен закрыть этот вопрос. Пока он жив, Вера в опасности. И Костя. И все, кого я успел впустить в свою жизнь.

— Она уже в опасности, — возразил Глеб, и его голос стал громче, почти горячим, как будто он пытался достучаться до того, кто не хотел слышать. — Ты видел, во что она превращается? Она дочь Виктора, и она сказала, что принимает наследство. Это война, Савва. Не дуэль, не разборка, а война на уничтожение.

— Тогда мы будем воевать, — сказал Савва, и в его голосе появилась та самая сталь, которую Вера научилась узнавать с закрытыми глазами. — Вместе. Я, она, ты. И плевать, сколько их.

Вера вышла из примерочной, и ткань платья скользнула по её бёдрам, по животу, по груди, и она вдруг поняла, что в этом красном цвете, в этом коротком подоле, в этом открытом вырезе она чувствует себя не голой, а защищённой — как будто цвет крови отпугивает тех, кто хочет пролить её собственную. Платье сидело идеально, будто шили на неё, будто та девушка-продавщица, которая принесла его, знала размеры, пропорции, изгибы её тела, словно видела её насквозь.

— Ну как? — спросила Вера, и она повернулась перед зеркалом, наблюдая за своим отражением — чужая женщина с горящими глазами, с распущенными волосами, со следами от синяков на шее, которые платье не скрывало, а наоборот, подчёркивало, делало их частью образа, а не изъяном.

Савва молчал, и его молчание было громче любых слов. Он смотрел на неё так, будто видел впервые, будто не та Вера, что стояла перед ним на коленях в гараже, а другая — королева, богиня, женщина, ради которой можно убивать и умирать. Он подошёл к ней, и Вера почувствовала его дыхание на своей шее, на ключицах, на краю платья, где ткань почти не касалась кожи. Он обвёл пальцем по её ключице, по краю выреза, и этот жест был таким медленным, таким интимным, что Вера забыла, где они находятся и кто может их видеть.

— Если мы сейчас не уйдём, — сказал он хрипло, и его голос сел от желания, которое он даже не пытался скрыть, — я сорву это с тебя прямо здесь, при них, и мне будет плевать.

— Адвокат ждёт, — напомнила Вера, но она не отстранилась, наоборот, подалась вперёд, чувствуя, как его пальцы скользят по её спине, по открытой коже, по позвонкам, которые она могла пересчитать без зеркала.

— Адвокат подождёт, — ответил Савва, и он поцеловал её прямо посреди бутика, под взглядами продавщиц, которые замерли с вешалками в руках, и Глеба, который демонстративно отвернулся к витрине, делая вид, что его внезапно заинтересовала манекен в розовом пальто.

Вера ответила на поцелуй — жадно, кусая его губу, чувствуя вкус крови, который стал для неё вкусом свободы, вкусом власти, вкусом того, что она больше не жертва, не вещь, не кукла.

— Хватит, — сказала она, отстраняясь, и её дыхание сбилось, и голос дрожал, но она взяла себя в руки, потому что знала: если она позволит ему продолжить, они действительно не уйдут отсюда до вечера. — Платье дорогое, не хочу пачкать его раньше времени.

— Оно будет пачкаться, — пообещал Савва, и в его голосе прозвучало такое обещание, от которого у Веры подкосились колени. — Сегодня ночью. В подвале. На ковре. Где скажешь.

— Я согласна, — сказала Вера, и она не узнала свой голос — низкий, хриплый, полный того самого желания, которого она боялась три дня назад, а теперь принимала как должное.

Они купили платье, не глядя на ценник, и туфли на высоченных каблуках, в которых Вера никогда не умела ходить, но сейчас ей казалось, что она научится за пять минут, потому что эти туфли были как оружие — ими можно было убить, если ударить шпилькой в глаз, и это знание придавало уверенности. Клатч, маленький, красный, под цвет платья, даже не спросили цену — Глеб просто протянул чёрную карту, и всё.

Вера переоделась в туалете, и старые вещи — его футболку, джинсы, кроссовки — она аккуратно сложила в пакет, потому что это была не просто одежда, а память о том, какой она была до, и она хотела сохранить эту память, чтобы не забыть, какой путь прошла. Она вышла к ним преображённой — красное платье, туфли, клатч, распущенные волосы, и Вера увидела, как Глеб присвистнул, а потом тут же сделал вид, что кашляет, и отвернулся, и это было смешно, почти по-детски, и Вера улыбнулась.

— Королева, — сказал Савва, и в его голосе было столько гордости, сколько бывает у создателя, который смотрит на