Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

Вадик, бледный от боли, кивнул.

— А если я расскажу кому-то, что это ты убил Валерия? — прохрипел он.

— Расскажешь — умрёшь, — усмехнулся Савва. — Не от меня — от Дины. Она уже знает, что ты её сдал. Вопрос времени, когда она до тебя доберётся.

Он бросил на пол аптечку, которую достал из машины, и вышел.

Она вышла. Села в машину рядом с Саввой. Тот сжимал руль так, что побелели костяшки.

— Что теперь? — спросил он.

— Теперь — Дина, — ответила Вера. — И её отец мёртв. Она одна. И она хочет меня убить. Значит, я должна убить первой.

Савва завёл мотор.

— Домой?

— Домой. Но сначала заедем в хоспис. Я должна кое-что забрать.

— Что?

— Чабрец. Он мне всё ещё нравится.

Глеб усмехнулся. Савва покачал головой. Вера смотрела в окно на ночной город, который скоро станет её.

Война только начинается, — подумала она. — Но я уже знаю, чем пахнет победа. Порохом и его губами.

Глава 15. Чабрец и кинжал

Хоспис в два часа ночи выглядел как огромный спящий зверь, притаившийся среди голых деревьев и редких фонарей, которые отбрасывали на стены длинные, дрожащие тени. Окна были темны, только дежурный свет на первом этаже тускло пробивался сквозь зашторенные стёкла, и Вера, глядя на это здание, которое стало для неё вторым домом, вдруг подумала, что никогда не видела его таким пугающим и одновременно родным. Она попросила Глеба остановить у чёрного хода, там, где когда-то оставляла свои разношенные кроссовки, меняя их на белые медицинские туфли, которые так нравились пациентам, потому что она ходила в них бесшумно, как привидение.

— Я быстро, — сказала она, открывая дверцу, и ночной воздух ворвался в салон, пахнущий прелыми листьями и приближающимся дождём.

— Я с тобой, — ответил Савва, и она услышала, как он уже вышел из машины, и его шаги зашуршали по гравию.

— Не надо, — покачала головой Вера, и она посмотрела на него так, чтобы он понял: сейчас не время для споров, сейчас время для доверия. — Здесь только старики и смерть, а смерть меня не тронет, она меня знает, мы с ней уже встречались, и она выбрала не меня.

Савва хотел возразить, она видела это по тому, как дёрнулся его кадык и как сжались пальцы на дверце, но Вера уже шла к двери, бесшумно, как кошка, которая крадётся за добычей, и он остался у машины, опершись на капот, и достал сигарету, и его зажигалка щёлкнула в тишине, как выстрел. Глеб вышел следом, встал рядом, и они оба смотрели на чёрный вход, за которым скрылась Вера, и молчали, потому что слова были лишними.

— Она справится, — тихо сказал Глеб, и в его голосе не было уверенности, только надежда, которую он старался спрятать за спокойствием.

— Знаю, — ответил Савва, и он затянулся, выпустил дым в ночное небо, где не было звёзд, только серая пелена, и сказал то, что, наверное, не сказал бы никому, кроме Глеба, который знал его двадцать лет и видел и хуже, и лучше. — Боюсь не за неё, Глеб, боюсь за себя, потому что если с ней что-то случится, я превращу этот город в пепелище, и мне будет плевать, кто прав, кто виноват, кто просит пощады, а кто умрёт с именем на устах.

— Ты и так его превращаешь, — сказал Глеб, и в его голосе прозвучала грустная усмешка.

— Нет, — Савва покачал головой, и окурок полетел в темноту, оставляя за собой огненную дугу. — Пока только чищу, но чистка и пожар — это разные вещи, и я ещё не перешёл ту грань, за которой не будет возврата.

Они замолчали, и в этой тишине было слышно, как где-то вдалеке лает собака и как ветер шевелит сухие листья на асфальте. А Вера уже поднималась по лестнице на второй этаж, и каждая ступенька скрипела под её ногами, и этот скрип казался ей голосами пациентов, которых она когда-то лечила, которые уходили на её глазах, и она держала их за руки и шептала слова утешения, потому что это было единственное, что она могла им дать.

Дверь в ординаторскую была не заперта, и Вера вошла без стука, потому что стучать здесь было не принято — в хосписе не стучат, не кричат, не зовут на помощь, потому что помощь уже не нужна, нужны только тишина и покой. Баба Зина сидела на том же месте, где Вера видела её каждый день, но она не спала, хотя на часах было два ночи, и перед ней на столе лежала колода карт, стоял заварник с уже заваренным чаем и две кружки — одна для неё, другая для гостьи, и Вера поняла, что её ждали, что старая цыганка знала, что она придёт именно сегодня, именно в этот час, и, наверное, раскладывала карты, чтобы узнать, чем закончится разговор.

— Знала, что придёшь, — сказала Баба Зина, не поднимая головы, и её голос был таким же, как всегда, тихим и чуть картавым, но теперь Вера слышала в нём усталость, которую раньше принимала за возраст.

— Ты всегда знала, — ответила Вера, садясь напротив, и она почувствовала, как под её тяжестью скрипнул старый стул, который помнил не одну её смену и не одну чашку чабреца, выпитую в тишине.

— Чабрец? — спросила Баба Зина, и это был не вопрос, а предложение перемирия, последнего в их жизни.

— Да, — кивнула Вера. — Заварю свежий.

Старуха встала, и её движения были такими же медленными и осторожными, как у всех пожилых людей, которые боятся упасть и сломать что-нибудь, но Вера знала, что за этой медлительностью скрывается сила, которую она только начала понимать. Она налила кипяток в заварник, и травы закружились в воде, и запах наполнил комнату — терпкий, горьковатый, обещающий покой, тот самый запах, который Вера вдыхала каждое утро, думая, что он пахнет хосписом, а он пах домом и тайной, которую она так долго не знала.

— Ты сегодня убила человека, — сказала Баба Зина, возвращаясь на место, и её голос был ровным, как будто речь шла не о смерти, а о том, что на завтрак она съела кашу.

— Валерия, да, — ответила Вера, и она не отвела глаз, потому что врать перед той, кто знала её десять лет, было бесполезно.

— Как себя чувствуешь? — спросила Баба Зина, и в её голосе не было осуждения,