Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

— Должна, — ответила Вера, и она села на кровати, и простыня сползла с её плеч, открывая синяки, которые уже начали желтеть. — Это условие, Савва, и если я его нарушу, они просто не придут, и тогда мы потеряем шанс договориться, а война, которая начнётся после этого, унесёт слишком много жизней.

— Тогда я буду ждать снаружи, в машине, — сказал Савва, и в его голосе прозвучала такая решимость, что Вера почти согласилась.

— Ты будешь ждать здесь, — поправила она, и она посмотрела на него так, чтобы он понял: сейчас не время для споров, сейчас время для доверия, которого между ними ещё не было, но оно должно появиться, иначе всё, что они построили, рухнет в один миг. — Если они узнают, что ты рядом, меня убьют, не задумываясь, и ты даже не успеешь выстрелить.

— И ты готова рискнуть? — спросил Савва, и в его голосе прозвучало столько боли, сколько бывает только у людей, которые уже потеряли одну любовь и боятся потерять вторую.

— Я готова стать королевой, — ответила Вера, и она встала, и её босые ступни коснулись холодного пола, и этот холод был приятным, потому что напоминал ей, что она жива. — А королевы не посылают вместо себя мужчин, королевы идут сами, потому что их сила не в оружии, а в том, что они не боятся смотреть врагам в глаза.

Она пошла в ванную, и её шаги были твёрдыми, как у солдата, идущего в бой, и Савва смотрел ей вслед, сжимая простыню в кулаке так, что побелели костяшки.

— Если с тобой что-то случится, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным, — я застрелюсь, Вера, я не шучу, я не смогу жить, зная, что отпустил тебя туда одну.

Она обернулась в дверях, и в её взгляде было столько нежности, сколько он не видел никогда, даже в ту ночь, когда она впервые сказала, что любит.

— Не надо, — ответила Вера. — Лучше отомсти, как ты умеешь, и сделай так, чтобы они пожалели о том, что посмели меня тронуть.

* * *

В одиннадцать сорок пять она уже стояла у ресторана «Купеческий», и здание, которое всегда казалось ей уютным и тёплым, сейчас выглядело как крепость, которую нужно штурмовать. Красное платье облегало её фигуру, и ткань, мягкая и тягучая, струилась при каждом движении, напоминая ей о том, что она не просто женщина, а оружие, которое нельзя недооценивать. Туфли на высоких каблуках делали её выше, и она чувствовала себя почти великаншей, почти богиней, почти той, кого боятся. В клатче, маленьком, красном, под цвет платья, лежал скальпель, и его холодное лезвие касалось её пальцев каждый раз, когда она перебирала содержимое сумки, напоминая о том, что она не беззащитна.

Она вошла в зал, и зал был пуст — ни официантов, ни гостей, ни музыки, только один столик в центре, накрытый белой скатертью, и за ним трое мужчин, которые сидели так, будто были здесь хозяевами, а она — всего лишь гостья, которую нужно оценить. Они были пожилыми, дорого одетыми, с лицами, которые видели смерть тысячу раз, и сами не раз были к ней близки, и Вера почувствовала, как от них исходит та же сила, что от Саввы, только старше, тяжелее, безжалостнее.

— Вера Петровна, — встал тот, что сидел в центре, лысый, с золотым перстнем на мизинце и с цепочкой на запястье, которая блеснула в свете люстры. — Проходите, садитесь, мы вас ждали.

Она села, положила клатч на колени, и её руки не дрожали, хотя внутри всё трепетало, как птица в клетке. Она смотрела на них по очереди — не отводя глаз, не моргая, не показывая страха, потому что знала: в этом мире тот, кто отводит взгляд, тот и проигрывает.

— Меня зовут Арсен, — представился лысый, и его голос был низким, таким же, как у того, кто звонил утром, и Вера поняла, что это он говорил с ней. — Это Тимур и Илья, мы старые друзья вашего отца, можно сказать, братья по оружию.

— Бывшие партнёры, — поправила Вера, и в её голосе прозвучала сталь, которую она сама в себе воспитала. — Мой отец больше не ваш партнёр.

— Как скажете, — Арсен улыбнулся, и улыбка его была вежливой, но не тёплой. — Ваш отец сказал, что вы хотите легализовать бизнес, перевести всё в белую, законную, чистую. Это самоубийство, Вера Петровна, вы же понимаете.

— Это будущее, — ответила Вера, и она положила руки на стол, и скатерть была такой белой, что казалось, на ней не осталось ни одного пятна, хотя она знала, что пятна есть, их просто не видно. — Будущее, в котором ваши дети не будут бояться, что вас убьют на улице, и ваши внуки смогут стать врачами, учителями, кем захотят, не оглядываясь на то, чем занимался дед.

— Будущее, — усмехнулся Тимур, и в его усмешке было столько горечи, сколько бывает у людей, которые видели, как рушатся империи. — Будущее — это пули и грязь, Вера Петровна, будущее — это контроль над городом, над потоками, над теми, кто платит. Легальный бизнес для лохов, которые умеют только считать чужие деньги.

— Тогда почему вы сидите в дорогих костюмах и пьёте французское вино? — спросила Вера, и она не отвела взгляда, потому что знала ответ. — Потому что ваш грязный бизнес платит за это, за этот ресторан, за этот стол, за эту люстру. Но он же и убьёт вас, рано или поздно, в тюрьме или на улице, от ножа или от пули, и тогда все ваши деньги, вся ваша власть, все ваши страхи станут ничем.

Мужчины переглянулись, и в этом взгляде, быстром, почти неуловимом, Вера прочитала то, что они не сказали вслух: она права, они знают, что она права, но признать это — значит признать, что они прожили жизнь зря.

— Вы смелая, — сказал Тимур, и в его голосе не было насмешки, только уважение, смешанное с любопытством. — Или глупая, ещё не понял.

— Медсестры не бывают глупыми, — ответила Вера, и она почти улыбнулась, но удержалась. — Мы видим, как умирают люди, каждую смену, каждый день, и знаем, что смерть не выбирает, чистые у вас руки или нет, она просто приходит и забирает своё.

— Что вы предлагаете? — спросил Илья, который до этого молчал и только крутил в пальцах зажигалку, и его голос был глухим, как у человека, который давно