Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

— Я предлагаю вам продать свои доли мне по рыночной цене, — сказала Вера, и каждое слово давалось ей с трудом, потому что она знала, что это цена свободы, и она была высокой. — И уйти на покой с деньгами, с чистыми деньгами, которые можно оставить детям, внукам, правнукам. Или остаться и работать легально, открыто, без страха, но без убийств, без наркотиков, без грязных схем, которые рано или поздно всплывут.

— А если мы откажемся? — спросил Арсен, и в его голосе прозвучал вызов, который она ожидала.

— Тогда я объявлю войну, — ответила Вера, и её голос стал твёрже, чем она сама ожидала. — И вы проиграете, так как у меня есть Савва и его люди, потому что у меня есть информация на каждого из вас, досье, которые отец собирал двадцать лет, и потому что я не боюсь умирать, а вы, Арсен, боитесь, я вижу это по вашим глазам.

Тишина повисла в зале, такая густая, что Вера услышала, как за окном проехала машина, как где-то на кухне звякнула посуда, как мужчины за столом дышат — тяжело, прерывисто, как после долгого бега. Арсен налил себе вина, и рука его дрожала, чуть-чуть, на самую малость, и выпил залпом, не закусывая, не чокаясь.

— Вы похожи на отца, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Такой же взгляд, та же сталь, та же готовность идти до конца.

— Спасибо, — ответила Вера, и она не знала, благодарность это или оскорбление, но решила, что разницы нет.

— Мы подумаем, — сказал Арсен, и он посмотрел на Тимура и Илью, и те кивнули, не сговариваясь. — Дайте нам неделю, Вера Петровна, неделю, чтобы всё обдумать и принять решение.

— Три дня, — поправила Вера, и она встала, и её туфли стукнули о паркет, и этот звук был как выстрел. — Иначе я начну действовать без вас, и тогда уже не будет ни продажи, ни мира, только война, в которой не будет победителей.

Она кивнула мужчинам, и её жест был царственным, величественным, как у королевы, прощающейся с подданными, и пошла к выходу, чувствуя их взгляды на своей спине, на своей шее, на своих ногах, и знала: они смотрят, они оценивают, они боятся, но ещё не сломаны. У двери она обернулась, и в её глазах горел тот самый огонь, который разожгли в ней гараж, и кровь, и страх, и любовь.

— И да, — сказала она, и её голос был спокойным, как вода в пруду. — Если кто-то из вас попробует меня убить, умрёт первым, это не угроза, Арсен, это обещание, которое я сдержу, даже если мне придётся прийти за вами ночью, в ваш дом, в вашу спальню.

Она вышла, и дверь за ней закрылась с тихим, почти неслышным стуком, и только на улице, когда солнце ударило в глаза, она позволила себе выдохнуть и почувствовала, как колени дрожат, как сердце колотится, как ладони мокрые от пота.

Савва всё-таки приехал — он стоял в ста метрах от ресторана, в серой «Камри», и Глеб сидел за рулём, и когда она села на заднее сиденье, он взял её за руку, и его пальцы были холодными, как лёд.

— Ну как? — спросил он, и в его голосе было столько напряжения, что она почувствовала, как оно передаётся ей.

— Они напуганы, но не сломлены, — ответила Вера, и она откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как усталость наваливается на неё, как после долгой операции. — Дали три дня, три дня на раздумья, и если они не согласятся, начнётся война.

— Ты сказала про досье? — спросил Савва, и в его голосе прозвучало уважение.

— Да, это сработало, они знают, что у меня есть компромат, и это единственное, что их остановило, потому что они не знают, что я готова использовать его, даже если это будет стоить мне жизни.

— Твой отец знал, что делал, когда готовил тебя, — усмехнулся Савва, и в этой усмешке не было горечи, только тихая, почти нежная гордость.

— Мой отец знал, что делал, когда приводил тебя в мою жизнь, — ответила Вера, и она взяла его за руку, и он сжал её пальцы, и это пожатие было крепче любых слов.

— Куда сейчас? — спросила она, когда машина тронулась и город за окном поплыл, как в замедленной съёмке.

— К твоему брату, — ответил Савва, и в его голосе прозвучала такая мягкость, что Вера не сразу узнала его. — Он просил увидеть тебя, сказал, что ему стало лучше и он начал говорить.

— Костя? — переспросила Вера, и её сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

— Да, сегодня утром он позвонил мне, сказал несколько слов, и голос его был слабым, но живым, и он попросил привезти тебя.

— Поехали, — сказала Вера, и её голос дрогнул, и она не стала этого скрывать. — Срочно.

* * *

Глеб свернул на знакомую улицу, но вдруг сбавил скорость.

— Что там? — спросил Савва.

— Машина Дины, — ответил Глеб, кивнув вперёд. — Стоит у её дома. Она там уже второй день. Не выходит, не отвечает на звонки. Соседи говорят, что сидит в темноте и плачет.

— Подождём, — сказала Вера. — Пусть поплачет. Может, дойдёт.

— А если она сбежит? — спросил Глеб.

— Куда? — Савва усмехнулся. — Все выходы из города перекрыты. Паспорт она не получит — мы позаботились. Денег нет. Ей некуда бежать.

— Ты заблокировал ей выезд? — удивилась Вера.

— Я просто попросил нужных людей обратить внимание на её документы, — ответил Савва. — Ничего личного. Просто теперь она не может уехать дальше, чем на сто километров от города. А если попробует — её остановят.

— Ты держишь её в клетке, — тихо сказала Вера.

— Я даю тебе время, — поправил Савва. — Ты хотела, чтобы она пришла сама. Я создаю условия. А что она будет делать — её выбор.

* * *

Костя сидел в кресле, и это было уже не больничное кресло, обтянутое дерматином и пахнущее дезинфекцией, а обычное, мягкое, домашнее, с подлокотниками, на которых лежали книги, и Вера, войдя в комнату, не узнала её. Убрали капельницы, убрали приборы, убрали запах смерти, и остались только кровать, кресло и стол, на котором стоял ноутбук, лежал телефон и лежали очки, которые Костя никогда не носил, но, видимо, теперь нуждался в них.

— Вер, — он улыбнулся, когда она вошла, и его улыбка была кривой, неполной, но настоящей, и Вера почувствовала, как слёзы подступают к горлу.

Костя сидел прямо, и Вера сразу заметила, что на коленях у него лежал блокнот и