Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

она говорит мне «спокойной ночи» и улыбается той улыбкой, от которой внутри всё переворачивается. Бред, стихи — это бред, а реальность — вот она, чёрная машина у ворот, пистолет под мышкой, запах крови на руках, который не смывается, и я не имею права на любовь, потому что я пёс Саввы, а псы не влюбляются в хозяек.

Но когда Вера улыбается мне, просто так, за то, что я подал ей кофе или открыл дверь, я чувствую, как во мне прорастает что-то зелёное, живое, то, что я убил в себе много лет назад, когда впервые взял в руки оружие и понял, что обратной дороги нет. Однажды она сказала: «Глеб, вы хороший», и я не ответил, потому что хорошие не убивают, хорошие не молчат, когда их друг насилует девушку в гараже, хорошие не смотрят в камеру, пока брат плачет в больнице, не подозревая, что его сестра стоит на коленях перед тем, кто должен стать её палачом. Я не хороший, я просто выживаю, и она моё сладкое наказание за все грехи, которые я совершил и ещё совершу.

Я напишу стих про неё, длинный, на несколько страниц, с эпиграфом из Есенина, и никому не покажу, спрячу в сейф, как Савва прячет её больничную форму, и буду перечитывать по ночам, когда она спит с ним в одной постели, а я дежурю у ворот и слушаю, как ветер шуршит листвой и как где-то вдалеке лает собака. «Вера, четыре буквы, в них целая жизнь, которой у меня не было и не будет», и это не стихи, это правда, которую я никогда не скажу вслух.

* * *

Костя. Тот, кто смотрит с коляски

Я помню всё, каждую деталь, каждую секунду той ночи, когда мир перевернулся и остановился, как старые часы, которые забыли завести. Я был за рулём трезвый, абсолютно, я не пью из-за эпилепсии, и Вера знает, и врачи знают, и соседи знают, но они сказали — 1,2 промилле, и я поверил, потому что, когда все вокруг твердят, что ты виноват, ты начинаешь сомневаться даже в том, что помнишь, даже в том, что дышал, даже в том, что жил.

Я не помню аварию, мозг стёр эту запись, наверное, чтобы не сойти с ума. Помню только боль, дикую, разрывающую, как будто меня перерубили пополам и забыли собрать обратно, и голос сестры: «Кость, держись, скорая едет, слышишь, держись, не смей умирать». А потом темнота, месяц темноты, без снов, без мыслей, без надежды, и когда я очнулся, мои ноги меня не слушались, и я не мог говорить, и только слёзы текли по щекам, и Вера вытирала их и шептала, что всё будет хорошо, хотя сама не верила.

Я видел, как она плакала, потому что она думала, что я сплю, а я не спал, я слышал каждое её всхлипывание, каждое «почему», каждое «за что». Хотел сказать: «Не плачь, сестрёнка, я живой, я справлюсь», но не мог, язык не слушался, только мычание и слёзы, мои слёзы, мужские, которые я не показывал никому, даже себе, даже в самые тёмные ночи, когда хотелось просто исчезнуть и никого не мучить.

Потом пришёл он. Савва. Я знал его по фотографиям в новостях, по слухам, по шёпоту, который ходил по городу, — криминал, разборки, автосалоны, трупы. Он вошёл в палату, и я сразу понял, кто он, по взгляду, по тому, как он держится, по запаху дорогого одеколона и стали. Он посмотрел на меня, как на пустое место, как на мусор, который нужно выбросить, и сказал: «Ты убил её, я убью тебя или твою сестру, выбирай». Я закрыл глаза и думал, что он шутит, что это какой-то страшный сон, но он не шутил, и когда Вера перестала приходить по ночам, сначала на день, потом на два, потом на три, я понял, что она теперь у него, у этого монстра в человеческой шкуре.

Я хотел закричать, когда догадался, но не смог, горло сжалось, как тисками, и только слёзы, опять слёзы, и ненависть, такая сильная, что я боялся, что сердце не выдержит. А потом она пришла, совсем другая, не моя сестра, которая боялась темноты и пауков, а незнакомая женщина с горящими глазами и синяками на шее, от которых у меня кровь стыла в жилах. Она села рядом, взяла меня за руку и сказала: «Кость, это была не твоя вина, тебя подставили». И я почувствовал, как с плеч упала гора, как открылось второе дыхание, как внутри что-то щёлкнуло и заработало.

Я начал говорить сначала по слогам, как ребёнок, который учится произносить «мама», потом целыми фразами, хриплыми, ломаными, но живыми. Врачи сказали — чудо, Вера сказала — любовь, а я знаю: это злость, злость на тех, кто подставил меня, на Дину, на её отца, на Вадика, на всех, кто смотрел и молчал, злость, которая заставила мои мышцы работать, мои связки дрожать, но звучать, как натянутые струны.

Теперь я учусь ходить, опираясь на стены, на костыли, на Веру, и падаю, и встаю, и падаю снова, и каждый раз, когда колени подкашиваются, я вспоминаю её лицо и поднимаюсь. Я буду ходить, ради неё, чтобы, когда придёт время, встать рядом и сказать тем, кто хотел нас уничтожить: «Вы проиграли, мы здесь, и мы не сломались».

Я знаю, что Вера спит с ним, с нашим врагом, который стал кем-то другим, я не знаю, как это назвать — союзником, любовником, частью семьи. Я не хочу в это вникать, не хочу представлять, что они делают, когда закрывают дверь, не хочу ревновать или ненавидеть, я хочу только одного — чтобы она была счастлива, даже если это счастье пахнет порохом и кровью, даже если оно стоит слишком дорого.

Я видел, как он смотрит на неё, когда думает, что никто не видит, — как на икону, как на чудо, как на что-то, что нельзя потерять, потому что второй раз такое не подарит никто. Может, у них получится, может, этот монстр действительно способен на что-то, кроме убийств, может, воскресенье наступает даже для тех, кто продал душу дьяволу. А может, я просто хочу верить, что моя сестра не ошиблась, что она не зря прошла через этот ад, что в конце будет свет, а не очередная тьма.

Однажды она сказала: «Кость, я люблю его», и я ответил: «Знаю». Это было самое трудное слово, которое я произнёс за