Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

Иногда я ненавижу её за это, за то, что она заставляет меня чувствовать, за то, что я смотрю на неё и забываю, что такое пуля в живот и что такое страх смерти, за то, что боюсь не за себя — за неё. Это слабость, а слабых убивают, я знаю это с десяти лет, когда мать умерла у меня на руках, а я не мог ничего сделать, потому что был маленьким и слабым. Но когда она улыбается той улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается и становится тепло, даже когда на улице зима, я готов быть слабым, готов умереть, готов убить, и всё в любом порядке, лишь бы она продолжала улыбаться.

Она не знает, что я храню под подушкой, и слава богу, потому что если бы узнала, то, наверное, испугалась бы или, наоборот, заплакала, а я не выношу её слёз. Там не пистолет, не нож, не деньги, а её больничная форма, та самая, которую я сорвал в гараже, с треснутыми пуговицами и запахом дешёвого мыла и крови. Я засунул её в пакет и спрятал в сейф, и иногда, когда остаюсь один, достаю и нюхаю, и Глеб застукал меня один раз, зашёл без стука, а я сидел на кровати с этой тряпкой в руках и не мог объяснить, что со мной происходит. Он сказал: «Ты больной», а я ответил: «Да, но это моя болезнь, и я не хочу лечиться». Вера — моя болезнь, моя самая сладкая, самая смертельная, и я надеюсь, что лекарства от неё не существует.

Когда она сказала, что любит меня под душем, с мокрыми волосами и красными от воды глазами, я чуть не задохнулся, потому что никто меня не любил, никто не говорил этих слов, глядя прямо в глаза и не отводя взгляда. Мать, может быть, и любила, но она умерла, когда мне было десять, и я успел забыть, как пахнет материнская любовь. Алиса любила не меня, а того, кем я притворялся, — успешного бизнесмена, щедрого любовника, человека без прошлого. А Вера любит монстра, видит его каждый день, спит с ним в одной постели, смотрит, как он бреется по утрам и злится, когда не может найти носки, и не боится. Это или безумие, или высшая форма мужества, которой у меня никогда не было.

Я не заслуживаю любви, я заслуживаю пули, и чем быстрее, тем лучше, но она дарит мне себя каждую ночь, каждое утро, каждое слово, каждое прикосновение, и я беру, жадно, как последний, как умирающий от жажды, который наконец нашёл воду. Если она погибнет, я выжгу этот город, камень за камнем, человека за человеком, и себя тоже, потому что без неё огонь не нужен, без неё я просто пепел, который ветер развеет по всей этой проклятой земле. Но пока она жива, пока я слышу её дыхание по ночам и чувствую её руку в своей, я буду драться, за неё, за нас, за то, что мы сожгли в том гараже и что построим на пепелище. Она моя королева, а короли не умирают, они ждут своего часа, и я готов ждать вечность, если она будет рядом.

* * *

Глеб. Тот, кто смотрит со стороны

Я пишу стихи, и никто об этом не знает, кроме Веры, которая случайно увидела мой блокнот в машине, и теперь я каждый раз краснею, когда она на меня смотрит, потому что боюсь, что она прочитает мои мысли. Есенин, Блок, Ахматова, иногда свои — корявые, глупые, про любовь, которой у меня никогда не было, и про боль, которой было больше, чем нужно. Савва думает, что я читаю только отчёты и прайсы, что моя жизнь — это пистолет, машина и приказы, а я читаю строки про «не жалею, не зову, не плачу» и чувствую, как умираю внутри, потому что это про меня, и это единственная правда, которую я не могу произнести вслух.

Я люблю Веру, и это самая большая глупость в моей жизни, потому что любовь — не для таких, как я. Не так, как Савва — сжигающе, по-звериному, до чёрных дыр в душе, — а по-другому, тихо, безнадёжно, как любят луну, зная, что до неё не допрыгнуть, как любят дождь за окном, когда сидишь в тепле и знаешь, что вымокнешь, как только высунешь нос. Я видел её в первый раз, когда Савва привёз её в гараж, и она стояла на коленях с кляпом во рту, и я должен был смотреть и запоминать, потому что таков приказ. Но я запомнил не её страх, а её глаза, в которых была такая сила, что я понял: эта женщина не сломается, она сломает всех нас, и Савву в первую очередь, а мы даже не поймём, как это случилось.

Я купил ей спортивный костюм, когда её форму порвали, и сам поехал в магазин, выбирал долго, трогал ткань, проверял швы, потому что хотел, чтобы ей было не стыдно, чтобы она чувствовала себя не вещью, а человеком. Савва спросил: «Глеб, ты что, влюбился?», и я сказал: «Нет, она мне как сестра», и это была самая большая ложь в моей жизни, потому что она мне не сестра, она мне как воздух, которого мне не хватает, как вода, которую нельзя пить, потому что она не моя.

Она увидела мой блокнот, тот самый, синий, потрёпанный, с закладками на стихах, которые я перечитываю, когда не могу спать. Я хотел провалиться сквозь землю, закрыться, убежать, но она сказала: «Мне понравилось, особенно про весну, которая приходит только в конвертах», и я почувствовал, как сердце прыгнуло к горлу и застряло там, как кость. Глупо, мне сорок лет, я прошёл тюрьму, две войны, десятки перестрелок, я хоронил друзей и врагов, а девчонка в чужом спортивном костюме одним словом превратила меня в мальчишку, который боится признаться в том, что чувствует.

Я не завидую Савве, он мой друг, брат, командир, я умру за него, не задумываясь, и он за меня, наверное, тоже. Но иногда, когда они уходят в спальню и закрывают дверь, я сижу на кухне и смотрю в одну точку, и представляю, что это я держу её за руку, что это я целую её висок, что это