Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

ручка. Он писал — медленно, выводя буквы дрожащей рукой, но писал. Когда она вошла, он поднял голову, улыбнулся, и его улыбка была уже не той кривой, болезненной, а почти обычной. Он постучал пальцем по блокноту, а потом произнёс — по слогам, запинаясь, но всё же вслух:

— Я... учусь... го-во-рить... сно-ва.

— Кость! — Вера бросилась к нему, обняла, и он похлопал её по спине своей слабой, но уже не безвольной рукой.

— Не... всё, — выдохнул он. — Но... кое-что... уже...

Он взял блокнот и показал ей исписанный лист. Там были слова: «Вер», «жива», «люблю», «молодец». Он учился писать и говорить одновременно.

— Ты говоришь! — прошептала она, не веря своим глазам.

— Ещё... мало, — он снова взял ручку и написал: «Но скоро буду как раньше». — Каж-дый день... по но-во-му сло-ву... или по два.

Вера села рядом, взяла его руки в свои, и они говорили — он словами, она за двоих. А в конце он всё же выдавил длинную фразу, которая далась ему с болью, с хрипом, но прозвучала:

— Я... лю-блю... те-бя... Вер.

И это было главное.

— Кость! — она обняла, прижалась к его худым плечам, и он пах не больницей, а домом, и это было самое прекрасное, что она чувствовала за последние дни. — Ты говоришь, ты говоришь!

— Да, — прошептал он, и его голос был тихим, как шорох листьев, но она слышала каждый звук.

Вера села рядом, взяла его руки в свои, и его пальцы были тонкими, слабыми, но она чувствовала, как он сжимает её ладони, и это пожатие было крепче, чем месяц назад. Она рассказала всё — про отца, про Дину, про встречу с ворами в законе, про гараж, который сожжёт сегодня, и Костя слушал, не перебивая, и только иногда закрывал глаза, и Вера знала, что он видит то же, что и она, — тот самый огонь, который горел внутри них обоих.

— Ты силь-ная, — сказал он, когда она закончила, и в его голосе не было зависти, только восхищение.

— Я счастлива, потому что у меня есть ты, — ответила Вера, и она кивнула на дверь, за которой стоял Савва, потому что знала, что он там, знала, что слушает, знала, что не войдёт, потому что это её время. — И он, Кость, он, который научил меня, что любовь бывает разной — и больной, и здоровой, и убивающей, и спасающей.

— Лю-бишь? — спросил Костя, и в его голосе не было осуждения, только любопытство, потому что он всегда хотел для неё счастья, даже когда не верил, что оно возможно.

— Кажется, да, — ответила Вера, и она не стала врать, потому что врать брату, который ждал её десять лет, было бы предательством. — Не знаю, достоин ли он меня, — сказала Вера, и она улыбнулась той улыбкой, которая появилась у неё после гаража, после крови, после слёз. — Но я достойна его, Кость, потому что я Вера, и я выбираю, с кем мне гореть, и с кем мне лететь, и с кем мне умирать, если придётся.

Костя улыбнулся, и он погладил её по щеке своей слабой, ещё дрожащей рукой, и этот жест был таким знакомым, таким детским, что Вера не выдержала и заплакала — тихо, без звука, просто слёзы текли по её щекам, падая на его пальцы.

— Иди, — сказал он. — Будь коро-левой.

Вера поцеловала его в лоб, встала и вышла, и в коридоре её ждал Савва, прислонившийся к стене с таким видом, будто он простоял здесь всю жизнь.

— Всё? — спросил он, и в его голосе было столько тепла, сколько она не слышала никогда.

— Да, — ответила Вера, и она взяла его под руку. — Поехали домой, Савва, я хочу переодеться, снять это платье, снять эти туфли, снять эту маску.

— Во что? — спросил он, и в его глазах загорелось любопытство.

— В джинсы, — сказала Вера. — И мы поедем в гараж, я хочу сжечь его, тот гараж, где всё началось, пусть горит, как моё прошлое, как моя боль, как моя слабость.

— Гараж не мой, — сказал Савва, и Вера удивлённо посмотрела на него. — Он оформлен на подставное лицо, которое уже год как уехало за границу. Формально у этого здания нет хозяина. А по документам — это заброшенное строение, которое должны были снести ещё два года назад, но руки не дошли.

— И полиция не заинтересуется пожаром? — спросила Вера.

— Полиция? — Савва усмехнулся. — В этом районе у полиции есть дела поважнее. Да и я позвоню нужным людям. Скажут, что загорелось из-за короткого замыкания, а экспертизу проводить никто не будет.

— А следы крови?

— Глеб всё выжег хлоркой ещё ночью, — ответил Савва. — Там сейчас стерильно, как в операционной. Даже если приедут, ничего не найдут. А огонь уничтожит то, что осталось. Это же органика.

Савва смотрел на неё долго, так долго, что она уже начала думать, что он откажет, но он кивнул, и в этом кивке было столько понимания, сколько бывает только у тех, кто сам прошёл через огонь и знает, что только пепел даёт жизнь новому пламени.

— Хорошо, — сказал он, и он повернулся к Глебу, который всё это время ждал в машине. — Глеб, заедем на заправку, купим канистру, самую большую, какую найдёшь.

* * *

Они приехали в гараж через час, когда солнце уже клонилось к закату, и его красные лучи красили стены в оранжевый, почти кровавый цвет, и Вера, глядя на это здание, которое стало для неё символом всего, что она потеряла и что нашла, чувствовала, как внутри неё поднимается что-то большое, тяжёлое, неизбежное. Она вышла из машины, взяла канистру с бензином, и её руки не дрожали, хотя канистра была тяжёлой, и запах бензина ударил в нос, напоминая о том, что она собирается сделать.

— Я сама, — сказала она, когда Савва шагнул к ней, чтобы помочь, и он остановился, и в его глазах она увидела не беспокойство, а гордость.

Она вошла внутрь, и гараж встретил её тем же запахом масла и крови, той же лампой под потолком, тем же бетонным полом, на котором она стояла на коленях и плакала, и кончала, и боялась, и ненавидела. Она прошла в центр, туда, где её жизнь разделилась на «до» и «после», и остановилась, и несколько секунд просто стояла, вдыхая этот запах, который когда-то вызывал у неё ужас, а теперь — только холодное, ровное спокойствие.

— Прощай, — сказала она, и её голос эхом разнёсся по пустым стенам. — Спасибо за боль, Савва, спасибо за страх, спасибо за унижение,