Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

— Всё? — спросил он, и его голос был глухим, как после долгого молчания.

— Всё, — ответила Вера, подходя ближе.

— Ты плакала? — спросил он, и в его голосе прозвучало беспокойство, которое он редко показывал, но сейчас не мог скрыть.

— Нет, — покачала головой Вера, и она взяла его за руку, чувствуя, как его пальцы, грубые, татуированные, сжимают её ладонь. — Но внутри всё горит, Савва, всё горит так, что, кажется, я сейчас задохнусь от этого огня.

— Это пройдёт, — сказал он, и его голос был твёрдым, как скала, о которую разбиваются волны.

— Не уверена, — ответила Вера, и она села в машину, и Глеб тронулся, и всю дорогу до дома она молчала, сжимая в руке пакетик с чабрецом, который Баба Зина сунула ей на прощание, и чувствовала, как сухие листья шуршат под пальцами, как шуршат там, где когда-то шуршали её письма к отцу, который не отвечал.

— Дома я хочу в душ, — сказала Вера, когда машина остановилась у ворот, и она посмотрела на Савву, и в её взгляде было столько просьбы, что он не мог отказать. — И чтобы ты был рядом, просто рядом, ничего не делал, не говорил, не спасал, а просто дышал со мной в одном ритме.

— Буду, — пообещал Савва, и он сжал её руку так, что захрустели кости, но она не отстранилась, потому что эта боль была единственным, что держало её на земле.

В машине зазвонил телефон Глеба. Он послушал, хмыкнул и повернулся к Савве:

— Вадика нашли. В его собственной квартире. Мёртвым.

— Кто? — спросил Савва, не проявляя удивления.

— Эксперты говорят — передоз, — Глеб покачал головой. — Но мы-то знаем, что он не употреблял. Видимо, Дина всё-таки нашла его.

— Или кто-то другой, — сказал Савва. — Не суть. Вадик был пешкой. Пешки умирают первыми.

Вера слушала молча. Она думала о том, что этот человек, противный и трусливый, всё же заслуживал пули, а не шприца. Но она ничего не сказала.

* * *

Вода была горячей, почти обжигающей, и Вера стояла под струёй, закрыв глаза, и чувствовала, как напряжение вытекает из мышц, как смывается кровь, которую она не видела, но знала — она есть, на руках, на губах, на душе, на том месте, где ещё недавно билось сердце Валерия Борисовича, пока она не остановила его. Савва зашёл следом, она услышала его шаги по мокрому кафелю, и он встал за её спиной, обнял, прижал к себе, и его руки скользнули по её мокрой коже, задержались на талии, и она почувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, в такт её собственному.

— Ты справишься, — сказал он в её затылок, и его дыхание обожгло мокрые волосы.

— Ты уже говорил, — ответила Вера, и её голос был глухим, потому что вода заливала лицо, и она не могла понять, плачет она или нет.

— Повторю сто раз, если нужно, — сказал Савва, и его голос стал мягче, почти неслышным, как шёпот в церкви.

Она повернулась, и вода стекала по его лицу, по сломанному носу, по шраму на брови, по татуировкам на груди, и Вера смотрела на него и думала, что этот человек, опасный, жестокий, привыкший убивать, стал для неё единственным, кто не предал, не бросил, не испугался.

— Ты боишься, что я стану такой, как он? — спросила Вера, и в её голосе не было страха, только любопытство.

— Как отец? — переспросил Савва, и он покачал головой, и капли воды разлетелись в стороны. — Нет, Вера, ты добрее, ты человечнее, ты не умеешь убивать просто так, ради забавы, ради власти, ради страха. Ты убиваешь, чтобы защитить, и это большая разница.

— Добрее? — Вера усмехнулась, и эта усмешка была горькой, как чабрец, который она пила десять лет. — Я перерезала артерию Валерию, когда он спал, я смотрела, как из него вытекает жизнь, и не отвела глаз. Я оставила Вадика истекать кровью в гараже, зная, что никто не придёт ему на помощь.

— Ты сделала это, чтобы защитить нас, — сказал Савва, и в его голосе было столько уверенности, что Вера почти поверила. — Это не злость, Вера, это любовь. Такая дикая, неуклюжая, страшная, но любовь.

— Любовь? — переспросила Вера, и она провела пальцем по его губам, по шраму на подбородке, по щетине, которая кололась, как иголки. — Ты называешь убийство любовью, Савва?

— Я называю любовью то, что ты готова пойти на всё ради близких, — ответил он, и его голос стал хриплым, как у человека, который давно не произносил этих слов. — Как я, как Глеб, как твой отец, который хотел как лучше, но получилось, как всегда. И я не знаю, что хуже — быть убитым или быть любимым таким, как мы.

Он поцеловал её, долго, глубоко, без спешки, и вода стекала по их сплетённым телам, и пар клубился, и Вере казалось, что они парят где-то между небом и землёй, между прошлым и будущим, между страхом и надеждой. Когда он вошёл в неё — медленно, почти нежно, так не похоже на тот первый раз в гараже, — она застонала и вцепилась в его плечи, и в этот раз не было боли, только заполняющая, всепоглощающая полнота, как будто он заполнил собой все пустоты, которые оставили в ней годы одиночества и страха.

— Я люблю тебя, — прошептала она ему в губы, и эти слова вырвались сами, без её воли, как вырывается крик у боли, которую нельзя терпеть.

Савва замер, и она почувствовала, как его мышцы напряглись, как сердце забилось чаще, как дыхание остановилось на полуслове. Он открыл глаза, и в его взгляде было столько неверия, сколько бывает у людей, которые никогда не слышали этих слов, потому что никто не говорил их всерьёз.

— Что? — переспросил он, и его голос был тихим, почти испуганным.

— Я люблю тебя, Савва, — повторила Вера, и она не отвела глаз, потому что врать перед ним было страшнее, чем перед Богом. — Не за то, что ты сделал, не за то, что ты даёшь, не за то, что ты обещаешь. А за то, что ты рядом, что ты не боишься меня настоящей, что ты смотришь на меня и видишь не пепел, не жертву, не игрушку, а человека.

Он долго молчал, и вода уже стала холодной, и пар рассеялся, и они стояли под ледяными струями, не чувствуя холода, потому что внутри горел огонь, который не могли