Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

Мин И подняла руку, останавливая его. Смотрела на него долго, вглядываясь в черты лица, в его лёгкую, почти застенчивую неловкость. Хотела улыбнуться — и в то же время вдруг ощутила, как её тронуло это до глубины души.

Молча она шагнула к двери и вывела из-за косяка девочку, которую привела с собой.

Та была точно такая же, как и те — запылённая, в слишком широкой мужской одежде, с настороженным взглядом и запутанными волосами. Цзи Боцзай бросил на неё один взгляд — и с заметным облегчением расправил плечи. На его лице появилась та самая редкая, настоящая улыбка, где не было ни иронии, ни расчёта.

— Так что, — сказал он вполголоса, — это у нас… сердечная связь?

— Угу, — энергично кивнула Мин И, и в её голосе прозвучало тепло. Она поставила девочку в общий круг, в сияние защиты, к остальным детям.

Во всём дворе оставалась только одна пустая комната. Луо Цзяоян с Фань Яо отправились за деревом, а вернувшись, при помощи юань ковали, будто молотом, прочные деревянные балки, из которых соорудили три двухъярусные кровати. Все они как раз поместились в ту самую комнату.

Цинь Шанъу, не сказав ни слова, нашёл подушки, подобрал чистую одежду для девочек, а потом велел Чу Хэ нарубить дров. Через полчаса во дворе уже потрескивал огонь, и над ним запекались сладкие, тёплые бататы.

Двор, ещё недавно казавшийся пустым и безжизненным, вдруг преобразился. В нём закипела жизнь. Он наполнился шумом голосов, треском дров, ароматом печёного и… чем-то ещё — чем-то, что давно исчезло из их странствий.

Это походило на дом.

Мин И стояла в стороне, будто отстранённо, глядя на огонь. В лицо ей бил лёгкий ветер, в нос — сладкий запах красного батата. И вдруг она, почти не веря собственному голосу, спросила у Луо Цзяояна:

— А вам… не кажется, что всё это слишком обременительно? Что если люди из Чаояна нас всё-таки догонят? Мы же не сможем бежать с таким количеством детей…

— Конечно, это обременительно, — не стал отрицать он и кивнул. А потом вдруг улыбнулся. — Но разве не ты сама хочешь их спасти? Если хочешь — мы спасём. Разве не ты говорила, что команда должна быть единым сердцем и волей? Только тогда мы сможем победить на состязании.

Мин И опустила глаза, и её пальцы чуть заметно дрогнули.

У неё никогда не было такого опыта.

Раньше, если Мин И чего-то хотела — она всегда сначала платила цену. Всегда. Заблаговременно. Чтобы никто не остался в претензии, чтобы не было недовольства, чтобы всё — по справедливости. Только тогда она позволяла себе делать шаг вперёд.

А теперь…

Эти люди. Эти несколько человек.

Они не просили ничего. Не выдвигали условий. Просто потому, что она захотела — они сделали. Без кровных уз, без договоров, без обязательств.

Зачем?

С этими растерянными мыслями она даже не заметила, как кто-то сунул ей в руки горячий, дымящийся батат. Она машинально отломила кусочек, положила в рот. Ела — в таком же недоумении, в каком стояла. Потом так же бездумно пошла к детям — распределять мелкие поручения на вечер.

Позже, когда небо над Цансюэ окрасилось холодным закатом, одна из девочек тихонько подошла к ней, прижимая к груди узелок.

— Это для вас, — сказала она и осторожно протянула свёрток.

Мин И развернула его — внутри оказалась вяленая говядина, густо посыпанная острым перцем. Один только аромат мог разбудить аппетит.

— Это дядя из той комнаты велел передать, — кивнула девочка в сторону комнаты Цзи Боцзая. — Он сказал, что вы такое любите.

Мин И опомнилась только с опозданием. Вздохнула и покачала головой с невесёлой улыбкой.

Этот человек… Похоже, он окончательно сменил стратегию — раньше подкупал золотом, теперь решил действовать через желудок. Неужели он правда думает, что её так легко склонить?

Спрятав мясо, Мин И опустилась на корточки перед девочкой и, ласково потрепав её по голове, сказала:

— Тебя, кажется, зовут Фу Лин, да? Так вот, с этого дня ты и Бай Ин — обе держитесь меня. Ни за что не помогайте тому «большому брату». Он — по одну сторону, а мы — по другую. Поняла?

Фу Лин кивнула с видом большого понимания, но затем чуть наморщила носик:

— Но старший брат такой красивый… Разве вам не нравятся его подарки, сестрица?

Мин И замерла. Ей было сложно сказать, что именно она к этому чувствует. Это была не неприязнь… но и не симпатия. Скорее — усталость от слишком очевидных приёмов.

— Красота — не повод доверять, — спокойно сказала она. — Девочке, когда смотрит на мужчину, нельзя судить только по лицу. Иначе обманут — глазом моргнуть не успеешь.

— Ага, — с серьёзным видом кивнула Фу Лин, будто записывала это наставление прямо в сердце.

Но на следующее утро девочка всё равно явилась с сияющими глазами и новым «доказательством привязанности»: в руках у неё была изящнейшая золотая заколка, тонкой работы, с выгравированными лепестками цветов. Она подала её с почтением, почти как дар императрице:

— Я не хотела его слушать, правда. Но он сказал, что я очень умная! Я не смогла отказаться…

Мин И тяжело выдохнула.

— ……

Она молча велела Бай Ин вернуть заколку обратно. Когда та ушла, Мин И, чуть раздражённо, бросила в сторону окна:

— Нельзя обманывать детей!

Цзи Боцзай, облокотившись на подоконник, небрежно усмехнулся:

— Если не возьмёшь — завтра снова обману.

Теперь уже начались откровенные шалости.

Мин И закатила глаза, раз, другой, третий — и всё же, вздохнув, забрала заколку, бросила в коробку к прочим «подношениям» и захлопнула крышку. Будь что будет.

Дни «поимки» длились не один и не два — и долго оставаться незамеченными было почти невозможно. Их маленький двор, приютивший девочек, вскоре оказался выдан соседями. Те донесли, что тут укрывают детей. И когда солдаты вновь появились у ворот, Цинь Шанъу, не видя иного выхода, вынужден был предъявить посольский знак Му Сина.

— Эти дети сопровождают нас из Му Сина, — сказал он твёрдо. — Они под защитой посольства.

Весть об этом быстро докатилась до дворца Цансюэ — и почти сразу вслед за ней прибыла группа преследователей из Чаояна.

— Если вам случится повстречать беглецов из Чаояна, — высокомерно заявил один из прибывших послов, — просим непременно донести нам. А если кто посмеет укрывать их… боюсь, в следующем году Цансюэ получит вдвое больше податей. С наказанием, разумеется.

Владыка Цансюэ, однако, только улыбнулся, кланяясь и сопровождая речь с бесконечным почтением:

— Никак