Попаданец. Вкус будущего - гурман прошлого. - Людмила Вовченко

я выбираю, что отдавать. — Это и делает тебя ценным, — ответила она. Анна в этот вечер не пришла. Лоран заметил это, но не стал придавать значения. Он знал: у неё свои расчёты, и она не любит появляться там, где может выглядеть частью чьей-то игры. Поздно ночью он вышел во двор. Воздух был плотным, тёплым, пах землёй и молоком. Дом жил своей жизнью — ровной, без надрыва. Лоран стоял и думал о том, как странно быстро человек привыкает к устойчивости. Как будто она всегда была рядом, просто раньше её не замечали. Завтра он начнёт следующий этап — не громкий, не показной. Он поедет, приготовит, договорится и вернётся. И снова поедет. Шаг за шагом. Без болота. Без спешки.

И это было самым верным признаком того, что путь выбран правильно.

Утро после разговора с Камиль началось не с вдохновения, а с очень простой вещи: с холода в пальцах. Лоран проснулся, потёр ладони, почувствовал, как молодое тело реагирует на сырость, и впервые подумал о том, о чём раньше не думал вовсе: ему нужна тёплая одежда не «по статусу», а по жизни. В XXI веке он бы просто купил. Здесь он должен был либо заказать ткань, либо шить, либо терпеть. Терпеть он не любил. Он поднялся, умылся ледяной водой из кувшина, вытер лицо грубой тканью и посмотрел на себя в осколок зеркала, который Жанна держала как сокровище. Лицо было чужим и уже почти своим. Скулы резче, кожа чище, взгляд — взрослее, чем у большинства людей вокруг, и это, пожалуй, было самым опасным: глаза выдают человека сильнее одежды. Лоран провёл пальцами по подбородку — щетина росла быстро, и он уже привык бриться не тем, чем привык раньше. Никакой идеальной бритвы, никакого мягкого крема. Тёплая вода, мыло, острый нож и осторожность. Он делал это медленно, как ритуал, чтобы не дать себе скатиться в неряшливость. Неряшливость здесь считали нормой, но он слишком хорошо знал: чистота — это не мода, а привычка к уважению. На кухне мать уже ставила котелок. Жанна резала хлеб, Пьер сидел у порога и возился с ремнём, Реми вышел во двор — проверять загородки. Всё было настолько будничным, что вчерашний разговор о высших домах казался чужим, словно речь шла не о нём. Но Лоран знал: именно так и работает путь вверх — не фейерверком, а тем, что ты всё равно кормишь козу и считаешь монеты. Мать молча поставила перед ним чашку с горячей водой, настоянной на травах, и кусок сыра. Он попробовал — мягкий, сливочный, тмин на конце, тонкий, не грубый. Вкус был ровный. Это значило: Матьё услышал. — Хорошо, — сказал Лоран, не хваля чрезмерно. — Ровно. Мать посмотрела на него так, будто у неё внутри что-то чуть оттаяло. — Матьё гордится, — сказала она тихо. — Он не скажет, но гордится. — Пусть гордится, — ответил Лоран. — Гордость держит человека прямым. После завтрака он пошёл к закутку. Матьё был там вместе с Жаком. Жак оказался именно таким, как описывала мать: вдовец, молчаливый, широкий в плечах, руки тяжёлые, взгляд спокойный. В нём не было ни хитрости, ни суеты. Он смотрел на сыр как на работу, а не как на чудо. — Это он? — спросил Лоран у Матьё. — Он, — буркнул Матьё. — Пьёт мало, но ест много. — Я кормлю, — коротко сказал Лоран. — Работает — будет есть. Жак кивнул, будто это было самым понятным договором в жизни. Лоран сел на лавку, вытащил чистую ткань, показал Жаку, как закрывать формы, не касаясь руками лишнего, как держать соль отдельно, как не путать посуду. Он не читал лекций. Он просто выстраивал привычку. Жак слушал, пробовал, повторял. Матьё ворчал, но глаза у него светились злым счастьем мастера, который вдруг понял: его дело может жить дольше него самого. — Тмин — не всегда, — сказал Лоран. — Это будет один из видов. Потом добавим другую специю. Но не сразу. Сначала стабильность. Жак поднял глаза. — А зачем разные? — Потому что люди платят за выбор, — ответил Лоран. — И потому что вкус — это память. Один раз попробовал — потом ищет. Жак кивнул, будто запомнил не слова, а смысл. Когда он вышел, во дворе уже ждали подростки: Гийом, Этьен, Матьё-младший и Летиция. Они переминались, шмыгали носами, ждали задания. Лоран посмотрел на них и сказал коротко: — Сегодня не лес. Сегодня — двор. Учимся работать тихо. — Мы думали, в лес… — буркнул Матьё-младший. — В лес пойдёте, когда научитесь не болтать, — ровно ответил Лоран. — Сейчас мне нужно, чтобы вы умели делать то, что делают взрослые. Без беготни. Он дал им простые задачи: собрать сухие ветки, вычистить угол у сарая, разложить травы на сушку, принести воду. Работа была скучной — именно поэтому полезной. Он наблюдал, как они справляются. Кто ленится. Кто хитрит. Кто старается. Летиция работала молча и быстро, Гийом пытался командовать, Этьен делал всё ровно, без фантазии. Матьё-младший шумел, но руки у него были ловкие. Лоран не вмешивался каждую минуту. Он вмешивался точечно — там, где ошибка превращалась в привычку. И самое главное: он не обещал им «богатство». Он обещал оплату и уважение. Для подростков это оказалось неожиданно сильным стимулом. К полудню подъехала Камиль. Не потому что «передумала уезжать», а потому что она была из тех людей, которые не бросают начатое на половине. Она сошла с телеги легко, как женщина, привыкшая держать себя в руках, и сразу заметила подростков во дворе. — Ты нанял детей? — спросила она негромко. — Я нанял руки, — спокойно ответил Лоран. — И учу их не быть болтливыми. Камиль усмехнулась. — Вот это я понимаю — инвестиция. Она вошла в дом, села за стол. Мать поставила перед ней хлеб и сыр, и Камиль удивилась — по-настоящему, без маски. — Ты научил их? — спросила она, попробовав сыр. — Я не учил «их», — ответил Лоран. — Я дал Матьё правильную привычку. А он уже сделал остальное. Камиль посмотрела на него с тем выражением, которое у неё появлялось всё чаще: будто она проверяет, не обман ли это — что её брат вдруг стал таким. — Лоран, — сказала она, — я не буду ходить кругами. В городе есть дом. Там любят вкус