Не своя кровь - Лионель

душой компании. Алёна, к моему удивлению, расслабилась, загорала и даже разрешила Алиске заплести себе косички. А Матвей… Матвей был другим. Не расслабленным — он никогда не бывал расслабленным, — но смягчённым. Он мог час строить с Алиской невероятную песчаную крепость с бастионами и рвами, терпеливо слушать бесконечные истории Арсения, и даже Алёне как-то утром молча протянул чашку кофе именно так, как она любит — с двумя кусками сахара и без пены. Он встраивался. Молча, без пафоса. Но неотступно.

И вот наступил тот вечер. Четвёртый день отдыха. Солнце начало клониться к воде, окрашивая всё в золото и малиновый цвет. Арсений затеял где-то в городе «охоту за лучшими крымскими чебуреками» и утащил с собой всех: Алёну, Соню и, по договорённости, Алиску — на «секретную миссию с мороженым и салютом».

На вилле остались только мы с Матвеем. Он был необычно сосредоточен весь день.

— Сегодня вечером будет идеальные атмосферные условия, — сказал он за завтраком, изучая прогноз погоды на телефоне так, будто готовился к запуску ракеты.

Я лишь улыбнулась, списав это на его обычную скрупулёзность.

Перед ужином он мягко сказал:

— Надень то голубое платье. Пожалуйста.

Я удивилась. То самое платье, лёгкое, из струящегося шифона цвета морской волны, с открытыми плечами и едва заметным серебряным шитьём по подолу, будто вплетёнными волнами. Я надела его лишь однажды, на его корпоратив, и он тогда сказал, что оно «оптимально соответствует концепции вечера». Сейчас же в его просьбе звучало что-то большее.

Я надела платье, распустила волосы, надела простые серебряные серёжки-капли. Когда вышла, он уже ждал на террасе. Он был в белых льняных брюках и тёмно-синей рубашке с расстёгнутым воротом. Без часов. Это было поразительно — он всегда носил часы.

— Ты выглядишь… — он запнулся, что с ним бывало крайне редко, и просто закончил: — Идеально.

Ужин был лёгким, при свечах, под звуки далёких цикад. Он был внимателен, но я чувствовала лёгкое напряжение, исходящее от него, как тихое, ровное гудение.

— Пойдём к воде? — предложил он, когда последний луч солнца утонул в море, оставив после себя фантастическую амарантовую зарю.

Я кивнула.

Мы спустились по каменным ступеням через сад, залитый светом фонарей в виде светлячков, к маленькому пирсу. И тут я замерла.

Весь пирс был усыпан лепестками белых роз и гардений. Они мягким ковром вели к его концу. А там, у самого края, стоял небольшой столик, на котором в высокой хрустальной вазе плавали те же цветы, и горели две толстые свечи в стеклянных шарах, защищённые от вечернего бриза. Рядом стояло ведро со льдом и бутылка того самого шампанского, которое мы пили в музее в нашу первую «субботу». Играла тихая, нежная музыка — скрипка и фортепиано, — но откуда, я не могла понять.

— Матвей… — прошептала я, и сердце забилось чаще.

— Это часть условий, — сказал он, но голос его был непривычно мягким. Он взял меня за руку и повёл по лепестковому пути.

У края пирса он остановился. Мы стояли спиной к дому, а перед нами было бескрайнее, тёмно-лиловое море, сливающееся на горизонте с таким же тёмно-лиловым, усыпанным первыми звёздами небом. Вода тихо плескалась о сваи. Воздух пах солью, цветами и теплом.

Он повернулся ко мне, взяв обе мои руки в свои. Его пальцы были тёплыми и чуть влажными. В свете свечей его лицо казалось молодым и уязвимым.

— Лика. Полгода назад я остановил время. Потому что был должен быть уверен. В себе. В тебе. В том, что мы строим — навсегда.

Он сделал паузу, глотая воздух, будто слова давались ему с огромным трудом.

— За эти полгода ты научила меня «просто быть». Алиска научила меня смеяться без повода. Этот мир с вами стал единственной системой координат, которая имеет для меня значение. Я проанализировал все риски. Вероятность ошибки. Коэффициент устойчивости. Все данные говорят об одном.

Он отпустил одну мою руку и опустился на одно колено. В его глазах отражались свечи, море и всё небо.

— Я люблю тебя. Это не эмоциональный всплеск. Это — окончательный и бесповоротный вывод. Самое важное решение моей жизни. Лика, ты выйдешь за меня замуж?

Он открыл маленькую бархатную коробочку, которую держал в ладони. В ней лежало кольцо. Но не огромный холодный бриллиант, а изящное кольцо из платины, в которое была вправлена редкая голубая сапфировая капля цвета моего платья, а вокруг неё, словно волны вокруг скалы, кружились маленькие, но ярко сверкающие бриллианты.

Я смотрела на него, на это кольцо, на это море, на эту сказку, которую он выстроил с такой же точностью, с какой строил свои бизнес-империи. Во рту пересохло. Слёзы подступили к горлу, но я их сдержала. Потому что это счастье было слишком большим и слишком чистым для слёз.

— Ты всё просчитал? — прошептала я, и голос мой дрогнул.

— Всё, — так же тихо ответил он, не мигая глядя на меня. — Кроме одного — твоего ответа.

Я опустилась перед ним на колени, прямо на лепестки, и взяла его лицо в ладони.

— Единственный правильный вывод, Матвей Воронов, — это то, что я тебя люблю. И да. Тысячу раз да.

Его лицо озарила такая улыбка, которую я видела, наверное, раз или два в жизни. Светлую, беззащитную, по-мальчишески счастливую. Он снял кольцо с бархата и, чуть дрожащей рукой, надел его мне на палец. Оно село идеально.

И тогда он поцеловал меня. Это был поцелуй, в котором было всё: и накопленная за полгода терпеливая нежность, и страсть, которую мы откладывали, и огромное, всепоглощающее облегчение, и обещание всего будущего. Я чувствовала вкус соли на его губах — может, от моря, а может, от слёз, которых он никогда не показывал.

Когда мы поднялись, он обнял меня сзади, и мы смотрели, как последние краски заката тают в ночи. На моей руке, лежавшей поверх его на перилах, сапфир ловил отблески звёзд и мерцал, как кусочек этого вечернего моря, который теперь был всегда со мной.

— Как ты думаешь, Алиска догадалась? — тихо спросила я, прижимаясь к нему спиной.

— Арсений сказал, что она настаивала на «салюте из самого большого мороженого». Полагаю, это был её стратегический вклад, — он прижал губы к моему виску. — Она сказала мне вчера: «Если ты не предложишь маме, я сама её попрошу за тебя. Чтобы ты не волновался».

Я рассмеялась, и смех разлетелся над тёмной водой. И в этот момент со стороны пляжа, вдалеке, взмыли в небо первые огни фейерверка — не громкие и помпезные, а тихие, золотые