Одержимы - Оля Перчик

— Я бы тоже хотела ошибаться, Арсений. Но слишком много совпадений. Слишком много деталей, которые складываются в одну ужасную картину. Пожалуйста, поговори с ним. Спроси, где он был в ту ночь. Просто спроси.

— Я не поним…

— Послушай, ты клялся, что хочешь быть достойным брата, что на тебя возлагают те же надежды. Пусть в учебе он и гений, но стоит тебе выбрать верную сторону, и ты затмишь его в мгновение ока. До твоего благородства и человечности ему никогда не дотянуться…

— Что… ты… хочешь… чтобы он сгнил за решеткой?

— Хотя бы заберите заявления по делу Лёхи…

— На нем живого места не было, он изувечил его…

— Я не оправдываю насилие, но скажи, как бы ты поступил, если бы над твоей сестрой надругались?

Он молчал, прожигая меня взглядом, словно ища хоть малейший отблеск лжи.

— Мою сестру зовут Света… и она не шляется по ночам с малознакомым мужиком…

Парень отвернулся и, не обронив ни слова, стремительно удалился. Я осталась сидеть на скамейке, чувствуя, как ледяной ветер вонзается в самое сердце. Слова, которые я так долго держала в себе, вырвались наружу, но облегчения не принесли. В голове билась лишь одна мысль: "А что, если я ошиблась? Что, если сломала жизнь невиновному?"

Переезд

Я проводила Арсения взглядом, полным тоски.

"Превосходно. Единственный хороший знакомый в этом городе теперь смотрит на меня с ненавистью". Тяжело вздохнув, решила направиться в сторону общежития, словно приговоренная.

К счастью, оно располагалось в двух шагах от университета. Впрочем, "к счастью" — это громко сказано. Вид сего здания навеевал лишь уныние: обшарпанные стены, видавшая жизнь мебель, окна, за которыми, казалось, навеки поселилась пыль. И словно нарочно, ко всему этому архитектурному великолепию прилагалась комендант — женщина лет пятидесяти, дородная, но с тонкими чертами лица. Говорила она немногословно и по делу. Экскурсия по ее владениям заняла от силы три минуты, после чего меня любезно спровадили, сославшись на неимоверную занятость.

"Заселение 25 августа. Там все и узнаете," — отрезала она, поставив точку в нашем диалоге.

Что ж, для меня это было даже к лучшему. Ни малейшего желания говорить. В голове, словно заезженная пластинка, крутился лишь один Леха.

Отец приехал минут через тридцать. Задумчивый. После повышения он и вовсе ушел в себя, будто вынашивает какой-то грандиозный план. Хотя, может, просто перерабатывает. Новая должность — тяжелое бремя ответственности.

В ожидании мамы из парикмахерской он предложил присесть на лавочку.

— Знаешь, — начал папа, будто нехотя разрывая тишину, — совсем нет желания, чтобы ты жила в этом общежитии…

— Ой, пап, да ладно. Я привыкну…

— Мы с матерью тут на днях подумали, что было бы хорошо, если бы ты училась дома. Нам было бы спокойнее. Да и тебе, наверное, тоже.

— Папа, — я мягко улыбнулась и обняла его за плечи, — это невозможно, раз. А два — я уже большая. Пора вам с этим смириться.

— Ты так быстро выросла, моя маленькая девочка… — в глазах отца мелькнула грусть, словно он увидел, как ускользает время.

Затем вздохнул, глядя вдаль, на суетливую улицу, полную машин и спешащих прохожих.

"Я понимаю, понимаю, что ты хочешь самостоятельности, но сердце все равно болит. Кажется, только вчера ты бегала по дому с бантами и куклами, а теперь вон какая взрослая, студентка".

Я крепче обняла его, чувствуя его тревогу. "Я буду приезжать на выходные, обещаю. Мы продолжим ужинать вместе, смотреть фильмы… Будет, как раньше, только немного по-другому".

Он слегка улыбнулся, и я увидела, как в его глазах заблестели слезы. "Хорошо, договорились. Но звони каждый день, ладно? Надеюсь, связь к осени наладят. Просто чтобы я знал, что с тобой все в порядке".

Я кивнула, прижавшись к нему щекой. В этот момент почувствовала, как сильно люблю этого молчаливого, задумчивого человека, который всегда ставил мои интересы выше своих собственных. И пусть он немного старомоден в своих взглядах, он всегда будет моим самым близким и надежным другом.

Потом мы долго сидели, обнявшись, в тишине, которую нарушали лишь гудки машин и обрывки разговоров с улицы. В этом всем мне чувствовалось, как между нами течет невидимая связь, нить любви и заботы, которую не разорвут никакие расстояния. Я знала, что этот отъезд — важный шаг в моей жизни, но он давался нам обоим нелегко.

Идиллия нашего разговора рассыпалась в тот момент, когда из дверей парикмахерской вышла мама. Мы с папой обменялись оценивающими взглядами.

Каждый год, словно по негласному ритуалу, эта женщина меняла прическу, обрезая волосы почти под мальчишку. Причина оставалась для меня загадкой, и, признаться, новый образ не вызывал восторга. Мне казалось, папа разделял мои чувства, но мы оба, с молчаливого согласия, предпочитали не перечить ее внезапному желанию преобразиться.

Но в этот раз все было иначе. Короткие, торчащие во все стороны пряди, выкрашенные в вызывающе-кислотный оттенок зеленого, повергли нас в состояние оцепенения. Папа медленно встал с лавочки. Его лицо приобрело выражение, которое я видела лишь однажды — когда наш кот умудрился залезть в соседский сарай и стащить пару курей.

Мама, казалось, не замечала нашего потрясения. Она лучезарно улыбалась, кружась перед нами, словно юная балерина. «Ну как я вам?» — спросила она, сияя от счастья.

Папа откашлялся и выдавил из себя что-то невнятное, вроде «оригинально». Я же, напротив, не нашла в себе сил произнести ни слова. Просто стояла и смотрел на нее, пытаясь понять, что произошло.

Этот цвет, эта прическа — все было так не похоже на мою маму, на ту женщину, которая всегда выбирала спокойные тона и классические стрижки. Казалось, она сбросила с себя привычную маску и явила нам свою истинную, доселе скрытую сущность.

В тот день я поняла, что в каждом человеке есть место для неожиданности, для спонтанного бунта против обыденности. И, возможно, этот бунт — это именно то, что делает жизнь интересной и непредсказуемой.

А затем мы отправились по магазинам, словно на казнь. Мама, полная энтузиазма, перебирала платья, представляя меня в них студенткой, ловила мой взгляд, предлагая воздушные юбки. Но во мне не откликалось ничего. В этом новом месте, где не будет его, пропала всякое желание наряжаться, как будто кто-то выключил свет.

— Ма, — я перехватила у нее стопку платьев и вернула их на вешалку. — Не стоит. Я еду туда учиться, прежде всего. Возьму эти брюки и пару белых блузок, и хватит.

Мама, кажется, была разочарована. Я прошла в примерочную, чувствуя себя виноватой, и предложила