Мы, твои жены и дети - Вера Александровна Колочкова

Конечно, можно и так. Но разве Ваня хотел бы этого? Теперь и не спросишь его.

Вздохнула, и дала волю слезам, и плакала долго, не сдерживая себя. Когда вконец обессилела, пошла спать.

Но сон не шел. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок, по которому двигались размытые тени, как дым. Наверное, на улице опять метель разыгралась.

Метель… Как тогда, двадцать лет назад. Шла сквозь метель, не чуя себя…

Куда шла? Да никуда. В пустоту. В неизвестность. Еще и все тело болело отчаянно, и одна мысль в голове была: сейчас упадет в сугроб и замерзнет. И хорошо. Говорят, это легкая смерть. Засыпаешь – и все. И нет тебя. Надо только сугроб выбрать поглубже, чтобы утонуть в нем. И как назло, все какие-то неказистые сугробы попадаются. Еще и грязные, наверное… Хотя какая разница, какой будет сугроб?

Вдруг резкий визг тормозов, свет фар, и голос откуда-то сбоку:

– Женщина, что с вами? Я же чуть вас не сбил! Почему вы по дороге идете?

Она отстраненно подумала: какой голос красивый, мужской бархатный баритон. И шагнула в сторону, прошептав осипшим от слез голосом:

– Извините. Извините, я не поняла, что по дороге иду. Я больше не буду.

И пошла дальше, потихоньку соображая, как она на проезжую часть попала? Вроде по тротуару шла. Не хватало и впрямь под колеса попасть. Хорошо, если насмерть, а если просто покалечат? Нет, лучше на тротуаре в сугробе заснуть.

Сзади услышала шаги – водитель догоняет ее, что ли? Зачем? Она же уже уходит.

Вот он схватил ее за локоть, развернул к себе. Еще и под фонарем, черт возьми! Под фонарем же ее лицо видно!

– Боже, что это с вами? Кто вас так? Давайте я вас в больницу отвезу?

– Нет, не надо. Не надо в больницу, – попыталась она высвободить свой локоть из его цепкой руки.

– Ну тогда давайте домой отвезу?

– У меня нет дома.

– Как это нет дома? Вы не местная?

– Местная. Но какое вам дело вообще? Что вам от меня надо?

– Хотя бы узнать, что с вами случилось. Кто вас так избил?

– Муж. Муж избил и выгнал из дома.

– Ну тогда давайте я вас в милицию отвезу! Заявление на него подадите!

– Нет, какая милиция, что вы! Нет.

– Вы его боитесь? Не надо бояться! Хотите, я с вами пойду?

– Нет, я не могу! Не поеду в милицию! Пустите!

– Да куда я вас пущу в таком состоянии? Вы себя в зеркало видели? У вас же все лицо – сплошной кровоподтек. И голова в снегу.

– Да, я знаю. Я не успела шапку взять. Я только куртку успела схватить, а она без капюшона. Поэтому снег на голове лежит, простите.

– Нет, она еще у меня и прощения просит, надо же! – воскликнул удивленно мужчина и снова скомандовал: – Давайте-ка садитесь в машину! Для начала вам надо просто согреться, а потом разберемся, как и что. Садитесь, садитесь!

Оказавшись в тепле, она почувствовала, как сильно болит все тело. Там, на холоде, боли не ощущалось. Хорошо хоть руки и ноги двигались, не сломаны были. Борис всегда говорил: умею бить. Мол, мне покалеченная жена не нужна. А ты терпи. Небитая баба – плохая баба. Терпи!

Она и терпела. А что было делать? Все равно ведь бежать некуда. Никто ее нигде не ждет. Не в поселок же свой возвращаться, к отчиму. Он себе в дом молодую жену привел, когда мама умерла, а ее в город отправил. Сказал: «Ты уже взрослая, теперь сама. Девка ты видная, замуж быстро выскочишь. Ничего, пристроишься как-нибудь».

Вот и получилось как-нибудь. Из огня да в полымя. Кто первый посватался, за того и вышла. Нет, поначалу все хорошо складывалось, конечно. Устроилась в заводскую столовую, общежитие дали. На другой год в институт на вечернее отделение поступила, на учебу настроилась. Нравилось ей учиться, в школе учителя говорили, мол, способности есть, далеко пойдешь. Там, в институте, с Борисом и познакомилась.

Он красиво ухаживал. Цветы дарил, в кино водил, смотрел влюбленно и преданно. Улыбался так хорошо. Да разве разглядишь за этой улыбкой то чудовище с бешеными глазами, в которое он превращался в одночасье? Наоборот, все кругом твердили в один голос: повезло тебе, Маруся. Такой жених! И красивый, и добрый, и квартира у него есть! Это судьба, Маруся, это судьба!

Бить он ее начал сразу после свадьбы. Сначала она плакала, убегала из дома, пряталась в общежитии у девчонок. Он находил, просил прощения, возвращал. Потом снова избивал. Однажды соседка, слыша ее крики, вызвала милицию. Приехали двое сытых, надменных, вальяжно поговорили с Борисом, вроде как пригрозили слегка. Соседку же и отругали: зачем, мол, от службы отрываете, это семейные проблемы, они сами между собой разберутся! Тогда она и поняла, что в милицию не пойдет. Бесполезно. И будто на этом и успокоилась, уговорила себя, что выхода нет, что это и есть ее судьба сиротская. Духом упала. Смирилась.

А что было делать? Когда человека бьют, он достоинство постепенно теряет. В ничтожество дрожащее превращается. Теряет способность к сопротивлению. Думает лишь об одном: в угол забиться, спрятаться, раны свои зализать. Такому человеку уже в принципе не подняться, если чудо какое не произойдет.

В тот вечер Борис ее не только избил, а еще и из дома выгнал. Сказал: «Надоела, иди куда хочешь. Это моя квартира, ты тут никто».

Она и пошла в никуда. В общежитие уже нельзя, все знакомые девчонки разъехались – кто домой в область, кто замуж. Некуда было идти. Даже денег с собой ни копейки не было, сумку прихватить не успела. И шапку. Так и шла с непокрытой головой. Снег поначалу таял на волосах, ледяные капли стекали на разбитое вдрызг лицо, и как будто даже легче становилось. А потом капли перестали стекать. Видать, голова замерзла.

Она видела, как редкие прохожие шарахаются от нее, как от чумной. Думают, наверное, бомжиха пьяная шатается. А этот, который ее чуть не сбил, не отшатнулся, не шарахнулся. В машину к себе посадил. Разрешил отогреться.

Да только зачем ей отогреваться? Что толку? Сейчас выйдет из машины и снова замерзнет. Нет, только себя этим теплом раздразнила.

– Спасибо вам, пойду я, – произнесла тихо, пытаясь открыть дверь машины.

– Да куда вы пойдете? – с досадой проговорил незнакомец. – Никуда я вас не пущу. Вам сейчас в тепло надо, чаю горячего выпить, поспать. И врачам показаться надо. Документов у вас нет собой, да?

– Нет,