Мы, твои жены и дети - Вера Александровна Колочкова

Интересно, с кем она болтает? С подругой? А если не с подругой? Может, она забыла, что они договорились встретиться? Или вообще о нем забыла?

Хмыкнул, сам удивившись последней мысли. Он что, ревнует? Этого еще не хватало. Или это досада от разговора с мамой еще не прошла, и мысли бегут не в ту сторону?

Кликнул еще раз ее номер, и ответила наконец:

– Привет. Как дела? Ты дома?

– Как это – я дома? Шутишь, что ли? Мы же договорились, Клав! Ты же обещала со мной пойти на разговор к этой. Ты что, забыла?

– Ой… Да не забыла я, просто с делами закрутилась. У меня завтра зачет по сопромату, а я ни в зуб ногой, представляешь? Ни черта не понимаю. Как сдавать буду, не знаю! А еще мне племяшку подкинули, она тут активные игры затеяла, скачет вокруг меня, танец с саблями исполняет.

– Не понял. Ты что, не идешь со мной, что ли?

– Так я ж тебе объясняю: племяшку подкинули. Не оставлю же я ее дома одну!

– Так возьми с собой, пусть прогуляется!

– Не, на улице такая метель. Она ж еще маленькая, два года всего. Она и поговорить тебе не даст. Нет, Гриш, с племяшкой не вариант. Может, мы на завтра это дело перенесем? Завтра я смогу.

– Нет, я сегодня пойду. Тем более уже из дома вышел.

– А ты чего такой сердитый, не поняла?

– Да нормальный я. Спокоен, как никогда.

– Но я же слышу, меня не обманешь, Гриш. С мамой поссорился, что ли?

– Ну да, слегка поругались. Представляешь, она позвонила этой жене отца, встречу ей назначила на завтра.

– Зачем?

– Вот и я ее спрашивал зачем. А она и объяснить толком не может. Якобы обещала отцу, что никогда и ничем их не потревожит, и теперь ей за меня стыдно. Ну скажи, где тут логика, а? Я-то им ничего не обещал, правда?

– Не знаю, Гриш, не знаю. Во-первых, ты все равно должен уважать ее чувства, а во-вторых… Ну что такого, если она пообщается как-то с женой отца? Теперь-то им делить нечего. По-моему, это нормальные отношения, чего ты так болезненно все воспринимаешь?

– Да я-то как раз нормально воспринимаю! Вполне адекватно! Ну вот скажи, если им делить нечего, то ведь и общаться нет смысла, разве не так?

– По-моему, ты слишком много на себя берешь, Гриш. Это не тебе решать, с кем твоей маме общаться. Вот не понимаешь ты некоторых вещей. Давно повзрослеть пора, а у тебя все еще твой юношеский максимализм в одном загадочном месте играет. Как ребенок рассуждаешь, честное слово!

– Я не ребенок. И вообще, не разговаривай со мной так.

– Как?

– Будто ты умудренная жизненным опытом женщина. Ты ведь всего на год старше меня!

– Да, на год, но мне иногда кажется, что…

– Погоди, Клава! Погоди… Мы что, ссоримся с тобой сейчас, да?

– Нет. Не ссоримся. Все нормально, Гриш. Мы просто разговариваем. Только ты успокойся, ладно?

– Да я спокоен, как никогда! У меня нет поводов волноваться! Все же у меня зашибись, правда? Недавно отца похоронил, а так-то все идет замечательно!

– Ну прости меня, пожалуйста. Я не хотела тебя обидеть, правда. Я очень тебе сочувствую, я все понимаю. И прости, что не смогла сегодня пойти с тобой. Сам видишь, какой настиг форс-мажор. Ой, племяшка сейчас вазу с подоконника грохнет! Все, пока, не могу больше говорить.

Клава отключилась, и Гриша сунул раздраженно телефон в карман куртки. Что сегодня за день такой, прямо с утра не задался? Еще и метель эта, снег лезет прямо за шиворот, и автобуса долго нет.

Наконец автобус неторопливо подрулил к остановке, и Гриша запрыгнул в него быстро, устроился у окна. Стал смотреть, как мелькает за окном вечерний город, как быстро идут прохожие по тротуарам, прячась от ветра. Прикрыл глаза, и в какой-то момент показалось, что задремал.

И такая картинка яркая вдруг привиделась, как они с отцом идут по берегу моря. Ему тогда лет семь было, наверное. У отца командировка была на неделю в Сочи, и он взял его с собой. Кажется, это был март. По морю волны катились с белыми барашками, падали на серую гальку с шумом, и Гриша с отцом отпрыгивали назад, стараясь не замочить ног, и это их ужасно забавляло! Потом отец проговорил строго:

– Ну все, хватит, Гриш, а то и впрямь ноги промочишь! Заболеешь еще, не дай бог!

– А если заболею и умру, ты будешь обо мне горевать, пап?

Отец вдруг остановился, глянул на него с недоумением. Потом сел на корточки, взял в ладони его руки, заглянул в глаза.

– Почему ты это спросил, сынок? Что тебе вдруг пришло в голову?

– Ну вдруг ты меня не любишь. Я умру, а тебе все равно будет.

– Не надо так говорить, что ты. Я тебя очень, очень люблю. Ты же мой сын, мой мальчик любимый.

– А если любишь, тогда живи с нами – со мной и с мамой. А то в школе ребята говорят, что у меня никакого отца нет.

– Есть у тебя отец! Не слушай никого! И разве это так важно, чтобы жить вместе? Мы же все равно знаем, что мы друг у друга есть. Ты у меня, а я у тебя. И всегда будем вместе. Всегда, что бы ни случилось. Ты слышишь меня, сынок?

– Слышу, пап. Я тоже очень люблю тебя. Очень!

Автобус дернулся, он очнулся. Картинка ушла. Вместо нее – белая хмарь за окном. И на сердце так неуютно, так маетно, и плакать ужасно хочется. И приговаривать, жалко всхлипывая: «Как же так-то, пап? Ты же обещал! Обещал, что всегда будем вместе. Ты обманул меня, обманул! Ты всегда меня обманывал, и маму тоже обманывал!»

Наверное, Клава права и он еще не совсем повзрослел. И мама где-то права. Наверное, ей и впрямь обидно, что он себя так ведет. И отец был бы им недоволен.

А с другой стороны, почему он должен вести себя так, чтобы всем подряд нравиться? И маме, и Клаве, и этой как бы сестре, которая себя считает единственным ребенком отца? Мало ли что она там считает!

Нет, у него свое мнение есть. Своя позиция. А главное – свое право. Что бы там эта как бы сестра ни думала. Еще