Мы, твои жены и дети - Вера Александровна Колочкова

И все-таки интересно, зачем она ее позвала? Что хочет сказать? Прощения просить будет? Так и не надо ей ничего такого.

Снова приблизила лицо к зеркалу, провела пальцами по щекам. Нет, маску все-таки надо сделать. Конечно, лучше бы сходить к косметологу Сонечке – это недалеко, ее кабинет рядом с домом. Но что подумает про нее Сонечка? Мол, только мужа похоронила и уже торопится себя в порядок привести? Не объяснишь же Сонечке, для чего ей этот порядок понадобился!

Так ничего и не решила, только махнула рукой сердито. И впрямь, с какой стати она нервничает? Можно и совсем не ходить! Не обязана!

Она и предположить не могла, что на другом конце города другая женщина так же сидит перед зеркалом, так же предъявляет к себе претензии: ну что за лицо, что за выражение в глазах перепуганное? Кожа бледная, веснушки на ней так проступили ярко. Не лицо, а кукушечье яйцо. Ванина жена ее увидит и подумает: фу, какая уродина, еще и рыжая к тому же!

Хотя рыжину под шапкой не видно. Шапку она носит, низко надвинув ее на лоб. А глаза нужно подкрасить, наверное, чтобы ярче смотрелись.

Ваня всегда говорил, что у нее глаза очень красивые. Разрез необычный – такой у кореянок бывает. И цвет необычный – ярко-зеленый. И что она похожа на олененка, когда о чем-то задумывается. И веснушки ей очень идут.

Она отмахивалась кокетливо: «Кого могут украсить веснушки?» А он отвечал тихо: «Тебя украшают…» И добавлял так же тихо: «Ничего ты не понимаешь, Марусь. У тебя особенная красота, ее разглядеть надо. А если разглядишь, то, считай, пропал в ней».

Ей хотелось возразить: «Да это я в тебе пропала, Вань, навсегда пропала! Всегда буду с тобой, всегда!»

Оказывается, это очень коварное слово – всегда. Нельзя его произносить, избегать надо. Потому что судьба услышит, усмехнется и даст урок. Мол, никогда не говори «никогда», и никогда не говори «всегда». Живи только сегодня, сейчас. От встречи к встрече. Радуйся тому, что имеешь. Ожиданию радуйся, когда Ваня придет. Ожидание встречи бывает гораздо счастливее и слаще самой встречи. Тебе ли не знать.

Да, ее жизнь состояла из ожиданий. Она привыкла. У всякого своя жизнь, по-своему скроена. Кто-то и вовсе ждать не умеет, ему все подай именно сейчас, сию секунду. И этот кто-то понятия не имеет, как это радостно – ждать! И готовиться! Искать рецепты каких-то изысканных блюд, чтобы накрыть стол красиво, ходить по магазинам в поисках интересного платья, сделать себе новую прическу, наконец. И все это на фоне обыденности, когда утром надо бежать на работу, будить и отправлять Гришу в школу, вечером с ним делать уроки, уговаривать не пропускать занятия у репетитора по английскому. И при этом все равно весело ждать, счастливо ждать! Вот-вот Ваня позвонит и скажет: «В эту среду приеду обязательно, а в воскресенье все вместе на рыбалку поедем, скажи там Гришке».

А как они ездили на рыбалку, это ж отдельная история! Как Ваня учил Гришу этому нехитрому занятию, как они сидели на берегу оба, спина к спине, голова к голове, и смотрели на свои поплавки, и Ваня рассказывал сыну что-то интересное. Она сидела на траве поодаль, смотрела на их спины и тихо умирала от счастья. А что было, когда у Гриши клевало и Ваня подпрыгивал с места и начинал тихо командовать процессом. И как они потом радовались, вытащив рыбу на берег! Потом все вместе варили уху на костре.

Это была ее жизнь. Была. А теперь закончилась. Нет больше жизни. Ушла вместе с Ваней. Надо принять, надо смириться. Только вот непонятно, с Гришей как быть. Его-то жизнь только начинается, и она должна в ней присутствовать! А сил-то нет. И слов нужных не находится, чтобы ему объяснить.

Еще и встречу эту зачем-то затеяла. Не надо было. Ну что она может сказать Ваниной жене? Себя оправдать как-то, почему была с Ваней так счастлива? Но ведь она не поймет. Ваня для нее – законный муж. Собственность. А она всего лишь посягала на эту собственность. Но ведь не посягала, не посягала… Она об этом знать должна. И про Гришу ей надо все объяснить! То есть извиниться. Пусть она не думает, что он… Пусть зла не держит. Он же еще мальчик, не ведает, что творит! Он со временем поумнеет.

Фу, запуталась в мыслях. Да и некогда уже думать, что кто кому скажет. Время пришло, пора идти. И будь что будет.

Снова глянула на себя в зеркало и решила, что не стоит себя приукрашивать. Какая есть, такая и есть. Пусть глаза будут перепуганные и виноватые. Не зря же говорят, что глаза – это зеркало души? Значит, так и есть. Это душа у нее сейчас перепуганная и виноватая. Какая и должна быть у любовницы перед законной женой. Пусть.

Машенька еще издали узнала соперницу. Нутром почуяла. Точно вот эта. Сидит на скамейке, нахохлившись воробьем, озирается по сторонам. И надо же, оделась точь-в-точь как она. Ботинки, джинсы, теплая куртка, шапочка вязаная. Хотя чему тут удивляться, сейчас все так ходят. И девушки, и женщины, и старушки. Одна для всех удобная униформа.

Сразу подойти к ней не смогла, какой-то ступор напал. Может, это от холода? Надо было все же шубу надеть, в ней теплее. А ноги подкашиваются тоже от холода, что ли? Или от волнения?

Да нет в ней никакого волнения, еще чего! Просто на улице давно не была, разучилась ногами ходить. Как упала на кровать после похорон, так и лежала. Только на девятый день поднялась. И хорошо, что скамеек в этом месте много, по кругу стоят, можно присесть ненадолго. Все равно ж эта Маруся никуда не денется. Подождет.

Села, перевела дыхание. Снова глянула.

Конечно, она моложе. Худенькая, невысокого роста, конопатенькая и в то же время хорошенькая. Глаза необычные, красиво посаженные.

Да, надо признать, что-то в ней есть такое… Трогательное. И волнуется тоже трогательно, как девочка на первом свидании. И имя ей это очень идет – Маруся. Не Маша, не Машенька, а именно так – Маруся.

Вдруг поймала себя на мысли, что рассматривает ее не из ревнивого любопытства, а просто из интереса. Причем вполне доброжелательного.