В главной роли - Райан Кендалл

Я пожимаю плечами. — Мы оба были заняты, но общаться с ним приятно. Все эти разговоры, когда вы только узнаете друг друга. С ним просто легко, понимаете?

Марго сияет.

— Я так и знала. Я знала, что тебе нужно чаще выходить в свет. В идеале — переспать с кем-нибудь.

Хелен смеется.

— Марго.

— А что? Я за нее рада.

Я закрываю лицо руками, смеясь против своей воли.

— Вы обе просто невыносимы.

Марго поднимает бокал.

— За Джека. И за новые начинания.

Хелен чокается со мной.

— И за то, чтобы больше никогда не слышать о Поле.

Мы все смеемся; от вина по телу разливается тепло, а вечер только начинается.

И впервые за долгое время мне кажется, что, может быть, только может быть, начинается еще и что-то хорошее.

Глава семнадцатая

СДЕЛАЛА ОДИН РАЗ — СДЕЛАЮ И В ДРУГОЙ

Энди

Я не умею нервничать.

Ни перед вскрытием, ни перед светской беседой, и уж точно не перед тем, как нарядиться.

И все же — вот я, стою перед зеркалом, затаив дыхание, пока Шей застегивает на мне платье, которое может убить кого-нибудь, если я буду слишком глубоко дышать.

— Боже мой. — Шей делает шаг назад, упирает руки в бока, и ее глаза расширяются от чувства, граничащего с религиозным благоговением. — Ты выглядишь как самый сексуальный диско-шар из всех, что я когда-либо видела.

Я закатываю глаза, но даже я вынуждена признать… черт. Серебристые пайетки отражают каждый лучик света, облегая мое тело так, словно эту вещь сшили ангелы. Ну или, по крайней мере, команда очень целеустремленных продавщиц из элитного магазина «Нордстром».

— Это чересчур, — бормочу я, разглаживая ткань на бедрах.

— Это в самый раз, — парирует Шей, уже хватаясь за плойку так, будто готовит меня к битве. — А теперь садись. Я еще не закончила.

Я сажусь, в основном потому, что боюсь того, что она сделает, если я не повинуюсь. У подруги такой взгляд — тот самый, который говорит, что она не остановится, пока не превратит меня в какую-то сверкающую богиню.

Это слегка пугает.

— Роскошное белье? — спрашивает она, уже роясь в ящике, где я храню вещи, которые никогда не ношу.

— Шей.

— Ты не зря брила ноги, — напевает она, бросая в меня кружевной черный комплект.

Я стону, но все равно переодеваюсь. Стягиваю свои любимые шортики и натягиваю какое-то орудие пыток, которое, как уверяет Шей, не выделяется под одеждой.

Через час мои волосы завиты, макияж безупречен, а туфли на каблуках — ну, они просто огонь. Я снова смотрю на свое отражение и на секунду перестаю себя узнавать.

Не из-за пайеток или помады, а потому что я на самом деле… взволнована.

Что со мной не так?

Майки бы просто умер от радости, если бы узнал. Я бы потом неделю не могла от него отделаться.

Я выгляжу как ходячая проблема. В хорошем смысле: волнистые волосы, идеальный макияж, облегающее платье и убийственные туфли.

— Окей, последний штрих. — Шей достает из сумки тюбик помады и протягивает мне. — Красная. Для максимального эффекта.

Я наношу ее и в последний раз смотрю в зеркало. Мое сердце вытворяет что-то странное, что-то, что мне не нравится.

Оно полно надежды.

— Безумие, — шепчу я.

Биф поднимает голову с дивана, пыхтит, словно соглашаясь, а затем театрально плюхается обратно.

— Не смотри на меня так, — говорю я ему. — Это просто вечеринка.

Шей ухмыляется.

— Ну конечно. А Коул — просто парень.

Я прищуриваюсь, но она права.

Я делаю это не для него.

…Но если ему понравится?

Я буду не против.

* * *

Мне следовало остаться дома.

Это первая мысль, которая приходит мне в голову, когда я вхожу на гала-вечер: кругом блестки и стекло, и я окружена людьми, которые выглядят так, словно сошли со страниц журналов, а не из реальной жизни. В воздухе пахнет деньгами — дорогими духами, полированным деревом и чем-то смутно-цветочным, что, вероятно, стоит больше, чем моя арендная плата.

Мои каблуки слишком громко стучат по мраморному полу, каждый шаг отдается эхом, словно предупреждение: «Тебе здесь не место».

Я тереблю ремешок своего клатча, обводя взглядом зал. Большие шишки и члены попечительского совета больницы, которые не отличат скальпель от ножа для масла. Мимо на серебряных подносах проносят изысканные закуски — крошечные штучки с непроизносимыми названиями, которые на вид кажутся такими же претенциозными, как и на вкус. Люди смеются, держа в руках высокие бокалы с шампанским, их зубы слишком белые, а костюмы слишком безупречны.

А я? Одно неверное движение, и я сбегу.

Все это не для меня. Даже близко нет. Я из тех, кто предпочитает валяться на диване в спортивных штанах, а не болтать с людьми с высоким социальным статусом.

Я поправляю платье — воплощение «идеальности» по мнению Шэй — и стараюсь не думать о том, что нижнее белье, кажется, пытается задушить меня изнутри. Блестящие серебристые пайетки переливаются на свету, облегая мое тело так, что приковывают к себе внимание, а это именно то, чего я не хочу. Каблуки впиваются в ступни, губы пересохли, и, клянусь, если еще хоть один человек заденет меня своей крошечной тарелкой с фуа-гра или чем-то еще, я уйду домой.

А затем я вижу его.

И в этот момент весь чертов мир перестает вращаться.

Коул.

Он стоит у бара и смеется над чем-то, что сказал один из его приятелей. Черный смокинг. Гладко выбрит. Прическа такая аккуратная и ухоженная, что кажется, будто он только что вышел из фильма о Джеймсе Бонде и оказался в моем личном пространстве. Он такой же неотразимый — высокий, уверенный в себе, невероятно красивый, — и на секунду я забываю, как дышать.

Это стоит каждой выщипанной брови. Стоит блесток там, где их быть не должно. Стоит туфель, платья и буквально пыточного устройства под названием бюстгальтер. Потому что видеть Коула таким — это божественный экстаз.

А потом он замечает меня.

Его глаза медленно и тепло загораются, словно он только и ждал, когда меня увидит.

Коул в несколько длинных шагов пересекает комнату, пробираясь сквозь толпу так, будто все вокруг не имеют значения. Его взгляд прикован ко мне, а мое сердце? Оно колотится так, будто хочет что-то доказать.

— Привет, — произносит он, и, черт возьми, его голос звучит ниже и мягче, чем обычно — как шелк, смешанный с чем-то опасным.

— Привет, — выдавливаю я, потому что слова сейчас даются с трудом.

Он подается вперед с ухмылкой.

— Мне кажется,