Секретарша для миллиардеров - Tommy Glub

К шести вечера глаза уже слипаются от усталости. Решаю, что на сегодня хватит. Собираю вещи, выключаю компьютер.

Выхожу из кабинета. В коридоре тихо, большинство сотрудников уже разошлись. Только из конференц-зала доносятся приглушенные голоса.

Их голоса. Саши и Димы.

Замираю у двери. Не собираюсь подслушивать, но невольно ловлю обрывки разговора.

—...не может быть совпадением, — говорит Дима.

— Я знаю, — отвечает Саша. — Но пока рано делать выводы.

— Ты уверен? Потому что если это правда...

— Дим, давай не будем гадать. Нужны факты.

Длинная пауза. Потом Дима снова:

— А что девочка? Она может быть наша?

Я не выдерживаю. Разворачиваюсь и быстрым шагом иду к выходу. Только бы не встретиться с ними сейчас. Только бы не выдать, что слышала их разговор.

Они знают. Оба знают. Помнят меня. И обсуждают, что с этим делать.

На улице глубоко вдыхаю холодный вечерний воздух. Руки дрожат так сильно, что с трудом достаю телефон, чтобы вызвать такси.

Они помнят. И молчат. Ждут, когда я сама заговорю.

Но о чем говорить? О том, что между нами было восемь лет назад? О том, что один из них поцеловал меня вчера?

Или о том, что у меня есть дочь, которая может быть ребенком одного из них?

Нет. Об этом я не скажу. Никогда. Настя — это моя тайна. Моя жизнь. И я не позволю им разрушить то, что мы с ней построили.

Глава 27

Я еду домой, каждый звук бьет по нервам. Даже музыку выключила. Мысли и так гремят в голове…

Их голоса крутятся в памяти, как заевшая пластинка:

—...не может быть совпадением.

— Я знаю. Но рано делать выводы.

— Уверен? Если это правда…

— Дим, не будем гадать. Нужны факты.

— А девочка? Она может быть наша?

Закрываю глаза. Пять вдохов, пять выдохов. "Рано делать выводы". Для них — рано. Для меня — восемь лет как поздно.

Я давно ни на кого не надеюсь.

Дома пахнет жареной курицей и яблочным компотом — теплом и уютом. Настя выбегает в прихожую на цыпочках, обнимает меня так крепко, будто я вернулась из кругосветного путешествия. Утыкаюсь носом в ее макушку — она пахнет детским шампунем и счастьем. На секунду отпускает. Только на секунду.

— Руки мыть! — командует мама из кухни. Голос спокойный.

Слишком спокойный.

За ужином Настя щебечет без умолку — про школу, новую игру у подружки, кота-предателя и блестящие наклейки, которые "очень-очень нужны, мам!". Киваю, улыбаюсь, передаю хлеб. Мама молчит. Потом спрашивает про соль и забывает ее подать.

Знаю это ее молчание.

Настя вылизывает тарелку и упорхивает: "Пойду строить замок из кубиков!" Мы остаемся вдвоем. Еще несколько минут полного молчания. Мама складывает салфетку, я ополаскиваю посуду. Потом — щелчок крана, тишина. И ее голос:

— Лиза, кто эти мужчины?

Ставлю стакан так осторожно, словно он из хрусталя.

— Начальники мои, — голос садится. — Новые.

— Начальники? — она не моргает. — Это я поняла. Но ты постоянно возвращаешься с работы словно выжатый лимон, а тогда у подъезда… — делает паузу, тяжелую как камень, — стояли двое и смотрели на мою внучку так, что у меня душа в пятки ушла. Кто они?

Отворачиваюсь к окну. За стеклом — вечерний город, огни в окнах.

Я вздыхаю.

— Мама... — сглатываю ком. — Это они.

— Кто "они"?

— Те самые, — слова падают, как камни в воду. — Дима и Саша. От которых я тогда… — горло сжимается, — забеременела. Один из них — отец Насти.

Мама резко втягивает воздух, прижимает ладонь к сердцу. Вскакиваю, хватаю валидол, воду. Она машет рукой — мол, не надо, но таблетку берет. Сажусь рядом на краешек стула, как провинившаяся школьница.

— Они знают? — открывает глаза. Взгляд у нее какой-то резко усталый.

— Нет. Они ничего не знают.

— Почему не сказала? — спрашивает мягко. От этой мягкости еще больнее.

— Боялась. И сейчас боюсь. Я считаю, что они нам не нужны. И мы с Настей — им. У них есть дети. Это их будущие наследники. А я сама воспитаю Настю. Мы с тобой неплохо справляемся все эти годы, да?

Мама молчит. В ее молчании — годы бессонных ночей, мои экзамены, Настины болезни, одинокие праздники. Вздыхает и возвращается к главному:

— Но теперь они рядом. Что будешь делать?

Слышу собственное сердцебиение. Планы у меня простые.

— Уволюсь, — говорю. Как только докажу невиновность, я и правда уволюсь. Я устала. — Сейчас нельзя — меня держит эта история с пропавшими деньгами в компании. Закончится все это — уйду. Не смогу с ними работать.

— А Настя? — тихо. — Скажешь ей?

— Пока нет, — сжимаю пальцами край скатерти. — Она счастлива в своем мире: мама, бабушка, школа. Ей не нужен ураган взрослых проблем. Не нужны два чужих дяди, которые вдруг станут для нее папами… Не нужно ей ездить по больницам, сдавать анализы на ДНК и прочая нервотрепка. А если они захотят быть в ее жизни… Это будет война. Не хочу войны вокруг моей девочки.

— Они не отстанут, — качает головой мама. — Видела их взгляды. Там уже догадки. Будут копать. Мужчины такие — сначала не знают, чего хотят, а потом идут напролом.

Усмехаюсь горько. Они уже подозревают…

Замолкаем. Из комнаты доносится Настина песенка про большой-пребольшой дом. Я вздыхаю.

— Лиза, — мама берет мою руку. — Они бросили тебя. Оставили деньги и исчезли. Они не поступили хуже, чем этот… Но… Но прошло восемь лет. Если один из них отец, он имеет право знать. И Настя тоже. Не говорю бежать завтра с признаниями. Но жить в вечном незнании — тоже тюрьма. Поставь себя на место Настюши…

— Понимаю, — слова застревают в горле. — Но сначала работа. Вытащу себя из этой ямы, докажу, что не воровка. А потом… подумаю. Я не трусиха, мама. Я просто мать. Выбираю путь, где моя дочь пострадает меньше. Я обдумываю все варианты. И если они будут адекватно ко мне относиться, я им расскажу. В идеальном развитии событий, они оставят нас в покое и будут дальше жить свою жизнь.

Ну, тут я немного соврала. В идеальном развитии событий я мечтаю о другом… Но это невозможно.

Она кивает. Между нами снова тишина, но уже не ледяная, а теплая — сотканная из понимания и старой боли.

— Давили на тебя? — мама прищуривается.

— И давили, и помогали, — усмехаюсь. — Хотя вообще-то сперва я думала, что они меня не помнят даже… А сейчас кажется, что читают как раскрытую книгу…

— Прочитают, — хмурится мама. —