Как мама меня богатому дракону продала - Александр Шугарт

— Я был младшим писцом при нескольких выездных комиссиях, — сказал он. — Сорок лет службы дают человеку много воспоминаний, лорд Валльгард. Не стоит превращать все в обвинение.

— Не стоит превращать отсутствие документов в случайность, — ответил Рейнар, и уже я не вмешивалась. — Перед Советом представлены доказательства подмены исходной формулировки договора Розалин Астерен, след магического копирования на первоначальном документе, сведения о попытке перепродажи долга неизвестному покупателю, а также подтверждение изъятия старого дела Лоренца Вайра из архивов. В том деле, как мы теперь знаем, использовалась сходная конструкция передачи живого лица как имущества. Если Совет намерен рассматривать Эвелину Астерен как объект, ему придется сначала объяснить, почему за тридцать лет уже второе живое лицо в истории этой семьи оказывается “ошибкой” древнего права.

Печать на запястье вдруг потеплела, будто под кожей отозвалось что-то живое. Роут снова посмотрел туда, и мы оба с Рейнаром это увидели.

— Совет удаляется на совещание, — постановила женщина.

И нам пришлось ждать почти час в боковой комнате с Милем и двумя молчаливыми стражами. Я ходила от стены к стене, Рейнар стоял у окна, о чем-то думая.

Когда нас снова позвали в зал, решение уже было написано. Женщина с серебряной цепью зачитала его ровным голосом: слушание отложить до получения дополнительных архивных подтверждений, статус договора оставить временно действующим, любые действия с имуществом винодельни приостановить.

— Следующее слушание будет назначено после проверки представленных материалов, — закончила она и ударила маленьким молотком по столу.

Я вышла из зала с ощущением, как будто перетаскать миллион бочек на плечах. И с четким ощущением, что Роуту что-то нужно от печати.

Глава девятнадцатая. В которой мама снова помогает

После Совета договоров я хотела только одного: вернуться в комнату, снять платье, лечь лицом в подушку и ни-че-го не слышать про договоры. И, разумеется, именно в этот день мама решила устроить ужин.

Необычный ужин, нет. Розалин Астерен объявила, что всем нам нужно “сесть за один стол, спокойно поесть и подумать о хорошем”.

— Мама, — сказала я вникуда, читая записку в поместье дракона, — ты понимаешь, что “примирить всех со всеми” у нас обычно заканчивается козами и договорами?

Рейнар рядом тихо усмехнулся. Наверняка уже думал, как юридически отказаться от ужина. Миль, который привез новые копии документов, дочитал место, где мама просила обязательно взять “господина поверенного, потому что ему полезно есть горячее”, и странно крякнул.

— Ваша матушка указала, что мое присутствие желательно для “общей ясности”, — произнес он после паузы. — Формулировка расплывчатая, но потенциально опасная.

— У мамы все формулировки такие, — сказала я. — Именно поэтому я теперь временно сопровождаемый живой объект.

Рейнар сложил записку и вздохнул.

— Поедем.

— Вы нездоровы? Температура вернулась? Мне принести настой? — повернулась я к нему с удивлением.

— Ваша мать иногда вспоминает важное именно тогда, когда пытается накормить людей…

С этим было сложно спорить, поэтому к вечеру мы оказались на винодельне: я, Рейнар, Миль, наш управляющий и мама.

Стол она поставила в большой столовой, где отец когда-то принимал поставщиков и соседей. На белой скатерти стояли запеченная птица, миски с овощами, пирог с грушами, хлеб, сыр, кувшин молодого вина и еще куча мелких плошек с закусками.

— Все садимся, — объявила она, хлопнув в ладони. — Сегодня мы едим спокойно, без обвинений и занудства. Лорд Рейнар, вам сюда, Эви рядом, господин Миль напротив, а управляющий пусть садится ближе к пирогу.

Рейнар занял место рядом со мной и, кажется, сразу понял, что стол расставлен не случайно. Мама посадила нас слишком близко, конечно…

— Мама, — сказала я тихо, пока она наливала всем вино, — если это ужин для примирения, почему я чувствую себя частью заговора?

— Потому что у тебя богатое воображение, солнышко, просто ешь. У злых людей редко получается победить сытую девушку.

— Спорное утверждение, — заметил Миль. — В моей практике уровень сытости редко влияет на исход договорного конфликта, хотя эмоциональная устойчивость стороны действительно может повышаться после приема пищи.

Мама уставилась на него с восторгом.

— Вот! Я же говорю: надо есть.

Управляющий рассказывал о бочках и о том, что северный ряд нужно перенести подальше от сырой стены. Миль уточнял даты платежей, а мама подкладывала всем еду.

— Южный склон всегда давал меньше, чем от него ждали, — сказал управляющий, осторожно разрезая птицу. — Земля там капризная. Лоза крепкая, ягода хорошая, но участок трудный. Я слышал, что старый хозяин держался за него, хотя пару раз предлагали продать по цене даже слишком щедрой.

Рейнар поднял взгляд, я тоже. О подобном от отца не слышала точно, хотя меня во все дела и не посвящали.

— Кто предлагал? — спросил Рейнар.

Управляющий пожал плечами, но продолжил уже осторожнее, не ожидая такой реакции.

— Через посредников. Купцы, потом какой-то человек из столицы. Имена я не все помню, слышал слухи просто. Только говорил, что южный склон не продается, даже если все остальное придется заложить.

— Папа так и мне говорил, — сказала я, глядя на маму. — Но я не думала, что правда предлагали продать.

— Он не из-за винограда его берег, — вдруг сказала мама.

Тишина получилась такой резкой, что даже Миль перестал резать хлеб, будто по линеечке. Мама опустила соусник, села ровнее и нахмурилась, что-то пытаясь вспомнить.

— Он говорил мне однажды, — медленно произнесла мама, — что южный склон хотят купить не из-за винограда. Я тогда решила, что он опять сердится на покупателей, но… цена была высокая. А он все равно ходил злой несколько дней, запирался в кабинете и все повторял, что “они смотрят не на урожай”.

— Кто “они”? — спросил Рейнар.

— Не знаю, — мама потерла лоб, и мне стало больно от того, как сильно она пытается вспомнить. — Он говорил с кем-то из Совета. Неофициально, кажется, а потом резко перестал вести переговоры. Просто однажды вернулся домой, сжег какие-то черновики в камине и сказал, что южный склон не уйдет никому, пока он жив.

У меня внутри все похолодело. Папа что-то знал, что-то достаточно важное, чтобы сжигать черновики и прекращать разговоры.

— После этого к нему еще приходили? — спросил Миль, и голос у него стал совсем деловым.

— Да. Кажется, один раз. Мужчина в сером плаще, я его почти не видела, только со спины. Они говорили в кабинете, потом муж сказал мне, что если с ним что-то случится, я не должна подписывать ничего, где упоминается южный склон. Я, конечно, спросила, что случится, а он сказал,