Сквозь предательство к тебе - Аврора Ланская

Я боялась.

Животный, липкий, парализующий страх сжимал мое горло невидимыми пальцами. Я была врачом. Я видела сотни смертей. Я знала, как легко и буднично обрывается человеческая жизнь.

Трансплантация печени — это не аппендицит. Это многочасовая, кровавая битва.

Я закрывала глаза и видела яркий свет бестеневых ламп. Слышала писк мониторов, отсчитывающих мой пульс. Представляла, как по моим венам пустят пропофол, и я провалюсь в черную, бездонную пустоту.

А что, если я оттуда не вынырну?

Что, если мое сердце, измученное стрессами, суточными дежурствами и предательством, просто не выдержит нагрузки? Что, если начнется массивное кровотечение? Опухоль могла затронуть крупные сосуды. Я знала статистику. Я знала процент летальности.

Слеза скатилась по моему виску, впитываясь в стерильную наволочку.

Я не хотела умирать. Только не сейчас. Не тогда, когда я поняла, как сильно хочу жить. Не тогда, когда моя жизнь, наконец-то, начала обретать смысл, а рядом оказался человек, который готов ради меня разорвать весь мир на куски.

Дверь палаты бесшумно приоткрылась.

Я резко повернула голову, смахивая слезу дрожащей рукой.

На пороге стоял Максим.

В тусклом свете ночника его фигура казалась еще более огромной, заполняющей собой все пространство комнаты. Он был одет в простые темные штаны и черную футболку, которая плотно облегала его широкую грудь. Он тоже не спал.

Максим бесшумно прикрыл за собой дверь и подошел к моей кровати.

Его взгляд, обычно такой жесткий и непроницаемый, сейчас был мягким, почти болезненно-нежным. Он сел на край матраса, и кровать слегка прогнулась под его тяжестью.

— Почему ты не спишь? — его голос прозвучал тихо, с легкой, бархатистой хрипотцой, от которой у меня по спине побежали мурашки.

— Не могу, — честно призналась я. Голос дрожал. — Мне страшно, Макс. Мне так чертовски страшно.

Он тяжело вздохнул, и его большая, горячая ладонь легла на мою щеку. Большой палец мягко стер влажную дорожку от слез. От одного этого прикосновения меня накрыло такой волной тепла, что страх на секунду отступил.

— Я знаю, маленькая. Я знаю, — прошептал он, глядя мне прямо в глаза.

— Я ведь медик, Максим. Ты не сможешь навешать мне лапши на уши, — я попыталась горько усмехнуться, но губы дрожали. — Я знаю все риски. Я знаю, что завтра могу просто... не проснуться. Я закрою глаза, и всё. Темнота. Навсегда.

Его челюсти сжались. В серых глазах вспыхнул такой яростный огонь, что мне стало жарко.

— Послушай меня, Оксанка. Внимательно послушай, — он наклонился ближе, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. — Завтра операцию буду делать я. Моими руками. Я не позволю тебе уйти. Слышишь? Я вытащу тебя с того света, даже если мне придется спуститься туда и лично вырвать тебя из рук смерти.

Я смотрела в его глаза и видела там абсолютную, фанатичную уверенность. Он не просто обещал. Он клялся своей собственной жизнью.

— А если что-то пойдет не так? — прошептала я, цепляясь за его руку, которая лежала на моей щеке.

— Ничего не пойдет не так, — отрезал Максим. — У меня лучшая бригада. У меня лучшее оборудование в этой чертовой стране. И у меня есть ты. Моя женщина. Я потерял тебя однажды, пять лет назад. Я прожил эти пять лет в гребаном аду, без тебя. Думаешь, я позволю какой-то опухоли забрать тебя у меня сейчас?

Слова ударили прямо в сердце.

«Моя женщина».

Господи, как давно я не чувствовала себя женщиной. Не тягловой лошадью, не банкоматом, не удобной соседкой по квартире, которой была для Артема. Женщиной. Желанной, любимой, драгоценной.

— Макс... — мой голос сорвался. Слезы снова хлынули из глаз, но это были уже другие слезы. Слезы абсолютного облегчения и сумасшедшей, разрывающей грудь нежности.

Я подалась вперед и уткнулась лицом в его грудь.

Он мгновенно обхватил меня своими сильными руками, прижимая к себе так крепко, словно пытался спрятать меня внутри себя, укрыть от всего мира. Я вдыхала его запах — смесь хвои, чистого белья и его собственного, неповторимого мужского аромата.

Я слышала, как мощно и ровно бьется его сердце под тонкой тканью футболки.

Моя стена. Моя крепость. Мой мужчина, который вернулся из мертвых, чтобы спасти меня.

— Я так устала быть сильной, Максим, — прорыдала я ему в грудь, сжимая в кулаках его футболку. — Я так устала тащить всё на себе. Принимать решения, спасать, прощать, платить... Я больше не могу.

— Тебе больше не нужно быть сильной, моя хорошая, — он зарылся лицом в мои волосы, судорожно целуя мою макушку. — Всё. Твоя война закончена. Теперь я буду решать все проблемы. Я буду принимать удары. А ты будешь просто жить. И быть со мной.

Его руки гладили мою спину, плечи, шею. Каждое прикосновение было пропитано такой невероятной, бережной любовью, что я чувствовала, как растворяюсь в нем.

Я подняла голову. Наши губы оказались совсем рядом.

Воздух в палате вдруг стал густым, тяжелым, наэлектризованным. Я видела, как потемнели его глаза. Как расширились зрачки, затапливая радужку черным омутом.

— Поцелуй меня, — выдохнула я прямо в его губы.

Максим издал глухой, хриплый стон.

Он накрыл мои губы своими. Нежно, осторожно, словно боялся сломать меня. Но я не хотела осторожности. Я хотела почувствовать, что я жива. Что он жив. Что мы здесь, вместе, в эту последнюю ночь перед боем.

Я обхватила его за шею, притягивая к себе, и углубила поцелуй.

Вся моя боль, весь мой страх, всё отчаяние последних дней выплеснулись в этом поцелуе. Он ответил мне с такой же отчаянной страстью. Его язык властно и жарко проник в мой рот, сплетаясь с моим.

Вкус его губ сводил меня с ума. Это был вкус жизни.

Его большие, горячие ладони скользнули по моей спине, забираясь под тонкую ткань больничной пижамы. От прикосновения его пальцев к моей голой коже меня пробила крупная дрожь.

— Тебе нельзя... ты слабая... — прохрипел Максим, с трудом отрываясь от моих губ. Его дыхание было тяжелым, грудь высоко вздымалась. — Тебе нужно беречь силы для завтра.

— Моя единственная сила — это ты,