Сквозь предательство к тебе - Аврора Ланская

— я скрестила руки на груди. — Максим, услышь меня! Если я лягу под наркоз с мыслью, что из-за меня кого-то режут насильно, я не проснусь. Мое сердце просто остановится от чувства вины. Ты хирург, ты знаешь, как важен настрой пациента.

Он молчал, сверля меня тяжелым взглядом. Он оценивал мои слова, взвешивал риски. Он видел, что я не блефую. Если я устрою истерику на операционном столе, это может закончиться катастрофой.

— Я не лягу на этот стол, пока не увижу донора, — повторила я с железной уверенностью. — Можешь привязать меня к кровати, можешь вколоть мне пропофол насильно. Но тогда ты ничем не будешь отличаться от тех мразей, которые подставили тебя пять лет назад.

Это был запрещенный прием. Я ударила в самую больную точку, и я знала это.

Максим стиснул зубы так, что я услышала скрип. Его глаза сузились, превратившись в две ледяные щелки.

— Ты жестокая, Оксанка, — тихо сказал он. — Ты всегда умела бить без ножа.

— Я просто хочу знать правду, за чей счет я буду жить.

Он долго смотрел на меня, словно принимая какое-то тяжелое внутреннее решение. Затем резко развернулся и пошел к двери.

— Хорошо, — бросил он через плечо, взявшись за ручку. — Ты с ним поговоришь. Я устрою это сегодня вечером. Но если после этого ты устроишь мне еще одну истерику, я лично привяжу тебя к хирургическому столу. Поняла?

Я молча кивнула.

Дверь за ним захлопнулась.

Я осталась одна в стерильной белизне палаты. Ноги окончательно отказали, и я медленно осела на пол, прижавшись спиной к холодной стене.

Я добилась своего. Но легче не стало.

Что, если этот Руслан действительно окажется запуганным мальчишкой? Что я буду делать тогда? Откажусь от операции и поеду умирать на мокром бордюре?

Слезы снова обожгли глаза. Жизнь никогда не бывает простой. А цена за нее иногда оказывается слишком высокой. Я обхватила колени руками и приготовилась ждать вечера, который должен был расставить все точки над «i». И решить, кому из нас суждено жить, а кому — умереть.

Стрелки настенных часов в палате двигались с пугающей медлительностью.

Каждая минута ожидания казалась мне пыткой. Я мерила шагами небольшое пространство между окном и кроватью, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.

В голове крутились тысячи мыслей, одна страшнее другой.

А вдруг Максим сейчас готовит какого-то несчастного? Вдруг накачивает его наркотиками, чтобы тот на камеру сказал мне заученный текст? Я ведь знаю, как работают эти подпольные схемы. В медучилище нам шепотом рассказывали байки о черных трансплантологах, которые ради куска печени или почки стирали людей с лица земли.

Мой бывший муж — один из них?

От этой мысли к горлу снова подкатила тошнота.

Дверь тихо щелкнула.

Я резко обернулась. На пороге стоял Максим. Он переоделся. Вместо синей хирургической робы на нем были темные джинсы и черная водолазка. Взгляд серых глаз оставался непроницаемым и жестким.

— Идем, — коротко бросил он. — Твой донор ждет.

Я сглотнула пересохшим горлом, накинула на плечи выданный медсестрой теплый халат и шагнула за ним в ярко освещенный, стерильный коридор.

Мы шли в полном молчании. Только эхо наших шагов отскакивало от идеально чистых стен. Мое сердце колотилось где-то у самого горла. Я готовилась к худшему. К тому, что увижу забитого, запуганного человека.

Максим остановился у палаты номер четыре.

— Заходи. Я буду ждать здесь, — он сделал шаг в сторону, освобождая мне проход. — Как ты и просила. Никакого давления. Только ты и он.

Я глубоко вдохнула, собирая в кулак всю свою профессиональную выдержку, толкнула пластиковую дверь и вошла внутрь.

В палате горел мягкий свет. На кровати, откинувшись на подушки, сидел молодой мужчина лет тридцати.

Первое, что бросилось мне в глаза — его шрамы.

Один длинный, бледный рубец пересекал его левую щеку. Другой виднелся на шее, уходя под воротник серой футболки. Но, вопреки моим страшным фантазиям, он не выглядел ни больным, ни запуганным.

У него был здоровый цвет лица, крепкое телосложение и ясный, спокойный взгляд карих глаз. Рядом с кроватью на тумбочке лежал недочитанный детектив и надкушенное яблоко.

Увидев меня, мужчина тут же отложил книгу и попытался встать.

— Лежите, пожалуйста, — машинально сказала я, подходя ближе.

— Добрый вечер, Оксана Николаевна, — он улыбнулся. Улыбка была открытой, даже немного застенчивой. — А я вас ждал. Максим Андреевич предупредил, что у вас есть ко мне вопросы.

Я остановилась в метре от его кровати, скрестив руки на груди. Мой взгляд скользил по нему, сканируя, как рентген.

— Кто вы? — голос дрогнул, но я заставила себя говорить твердо.

— Меня зовут Руслан.

— Руслан, вы понимаете, зачем вы здесь находитесь? Вы понимаете, что такое резекция печени? Это не зуб вырвать.

Руслан тихо рассмеялся, откидываясь на подушки. В его смехе не было ни капли истерики. Только абсолютное спокойствие человека, который принял решение.

— Оксана Николаевна, я не идиот. Я читал все согласия, и Максим Андреевич расписал мне риски так красочно, что нормальный человек давно бы сбежал. Риск кровотечения. Риск печеночной недостаточности. Желчные свищи. Я в курсе.

Я прищурилась, впиваясь ногтями в свои предплечья.

— Если вы в курсе, зачем вы это делаете? Сколько вам заплатили?

Лицо Руслана мгновенно посерьезнело. Улыбка исчезла, уступив место тяжелой, взрослой сосредоточенности.

— Нисколько, — твердо ответил он. — Максим Андреевич не платит мне за эту операцию. Он вообще был против, чтобы это был я. Он искал других доноров. Но время поджимало, а мои анализы подошли идеально. Я сам настоял.

— Почему?! — я почти сорвалась на крик. — Ради чего ложиться под нож мясника?!

Руслан подался вперед.

— Ради человека, который три года назад собирал меня по кускам, Оксана Николаевна.

Он указал на шрам на своей шее.

— Я работал на одной стройке в Европе. Нелегально. Сорвался с лесов. Высота третьего этажа. Арматура пробила мне легкое, множественные переломы, разрыв селезенки. В местной больнице сказали — не жилец. Страховки нет, документов нет. Меня просто положили умирать в