Сквозь предательство к тебе - Аврора Ланская

Меня провели в палату, которая больше напоминала номер в пятизвездочном отеле, если бы не многофункциональная медицинская кровать и панель с выходами для кислорода в стене.

Я переоделась в выданную мне мягкую хлопковую пижаму. Вера Николаевна действовала быстро и безболезненно. Жгут, прохлада спирта, и вот уже несколько пробирок с красными крышечками наполняются моей темной кровью.

— У вас очень низкие тромбоциты, — тихо заметила медсестра, прижимая ватку к моему локтю. — Синяки легко появляются?

— Да, — хрипло ответила я. — Печень уже не синтезирует факторы свертывания как надо.

— Мы прокапаем плазму, — спокойно ответила Вера. — Максим Андреевич заказал все необходимое. Отдыхайте.

Она вышла, оставив меня одну в идеальной тишине палаты.

Я легла на кровать, глядя в белый потолок.

Мой мозг фельдшера, привыкший работать в критических ситуациях, начал холодно и безжалостно анализировать происходящее.

Это нелегальная клиника.

Здесь нет лицензий на трансплантологию.

Здесь делают то, за что сажают на всю жизнь.

Я закрыла глаза, и меня накрыла волна липкого, животного страха. Страха не за себя, а за то, во что я ввязываюсь.

Вчера, находясь под действием обезболивающих и шока от встречи с Максимом, я поверила его словам о добровольном доноре. Но сейчас, глядя на этот стерильный бункер, скрытый от всего мира, моя вера начала трещать по швам.

Трансплантация доли печени — это колоссальный риск даже в лучших мировых центрах. Это многочасовая, кровавая операция. Риск кровотечения, желчеистечения, тромбоза. Риск того, что донор просто не проснется.

Кто в здравом уме согласится добровольно лечь на стол в подпольной клинике и отдать кусок своего органа?

Даже если этот Руслан существует, даже если Максим когда-то спас ему жизнь... Долг платежом красен, это понятно. Но не ценой же собственного здоровья! А если ему заплатили? А если его заставили? А если...

От следующей мысли меня бросило в холодный пот.

А если Максим солгал мне, чтобы успокоить? Если прямо сейчас в какой-нибудь камере в подвале этого здания сидит ни в чем не повинный человек, которого разберут на запчасти ради моей жизни?

— Нет, — прошептала я вслух, резко садясь на кровати. — Нет, нет, нет.

Дверь открылась, и в палату вошел Максим. Он уже снял свое пальто и был одет в синюю хирургическую робу. В этом костюме он казался еще более властным и пугающим. Настоящий бог операционной.

Он держал в руках планшет с моими первыми результатами.

— Билирубин зашкаливает, — с порога констатировал он, не поднимая глаз. — АЛТ и АСТ тоже. Опухоль растет агрессивно, Оксан. Она сдавливает желчные протоки. Нам нужно торопиться. Я назначаю операцию на послезавтра.

Я молчала, сжимая в кулаках край белого одеяла.

Максим поднял глаза, и его взгляд мгновенно стал жестким. Он прочитал мое состояние за долю секунды.

— В чем дело? — спросил он, подходя ближе.

— Я не лягу на этот стол, — мой голос дрожал, но в нем звучал тот самый металл, который появлялся у меня только на самых тяжелых вызовах, когда приходилось строить пьяных родственников пациентов.

Максим остановился у изножья кровати. Его брови медленно поползли вверх.

— Оксан, мы это уже обсуждали. У тебя нет выбора.

— Выбор есть всегда! — я сорвалась на крик, чувствуя, как внутри все дрожит от напряжения. — Максим, я врач! Я давала клятву! Я десять лет вытаскивала людей с того света на грязных улицах! Я не могу, просто физически не могу стать причиной чьей-то смерти!

— Никто не умрет, — он начал закипать. Желваки на его скулах заиграли. — Я же сказал тебе, донор живой. Это частичная резекция. Печень регенерирует!

— Это слова! — выкрикнула я, вскакивая с кровати. Ноги предательски подкосились, но я удержалась за тумбочку. — Это просто слова! Я в закрытой клинике, где-то в лесу! Здесь делают черные пересадки! Откуда мне знать, что ты не притащил сюда какого-нибудь бездомного?! Откуда мне знать, что ради моей жизни не убьют человека?!

— Да потому что я тебе это говорю! — рявкнул Максим, швырнув планшет на кровать. Планшет отскочил от матраса с глухим стуком.

Его глаза потемнели от гнева. Он шагнул ко мне, нависая своей огромной фигурой.

— Ты думаешь, я стал тем самым мясником, от которых бежал пять лет назад?! — прошипел он мне в лицо. — Ты думаешь, я способен убить человека ради органа?!

— Я не знаю, кем ты стал за эти пять лет! — я не отступала, глядя ему прямо в глаза, по щекам текли злые слезы. — Тот Максим, которого я знала, умер! А тот, кто стоит передо мной, ломает носы людям одним ударом и владеет подпольным госпиталем!

Мы стояли вплотную друг к другу, тяжело дыша. Воздух между нами искрил от напряжения. Два медика. Две столкнувшиеся насмерть правды.

— Оксан, — он вдруг резко сбавил тон. Его голос стал тихим, хриплым, умоляющим. Он поднял руки и осторожно взял мое лицо в свои большие, горячие ладони. — Послушай меня. Я клянусь тебе своей жизнью. Руслан — доброволец. Он знает все риски. Мы подписали все необходимые документы, пусть и нелегальные для этой страны. Он жив, он здоров, и он готов.

Я зажмурилась, чувствуя, как его большие пальцы стирают слезы с моих щек.

Мне так хотелось ему верить. Мне так хотелось жить. Я хотела увидеть, как Артем и Настя потеряют все. Я хотела снова дышать без боли.

Но моя врачебная совесть, та самая, из-за которой я сутками не вылезала из скорой помощи, кричала благим матом.

Я открыла глаза и посмотрела на него.

— Покажи мне его, — твердо, чеканя каждое слово, произнесла я.

Максим нахмурился.

— Что?

— Покажи мне Руслана, — я отстранилась от его рук. — Я хочу поговорить с ним. Лично. Без тебя. Я хочу посмотреть ему в глаза и услышать от него, что он делает это добровольно.

— Это нарушение всех протоколов, — жестко ответил Максим. — Донор и реципиент не должны пересекаться до операции, особенно в таких условиях. Это лишний стресс.

— Плевать я хотела на твои подпольные протоколы!