Развод. Грязными ногами по душе - Данна Леднива

злее, становится тем голосом, которого я не слышала годами, голосом, который я слышала только в армии, только в части, только когда он кричал на солдат, только когда он был майором, только когда он был офицером, только когда он был тем, кем я его полюбила, тем, кем он был, тем, кем он больше не является.

— Ты сломала мне жизнь!

Я смотрю на него. И я не понимаю, что он говорит, что он имеет в виду, почему он кричит, почему он обвиняет, почему он нападает, и я думаю, что я должна ответить, что я должна защитить себя, что я должна объяснить, но я не отвечаю, не защищаюсь, не объясняю, я просто смотрю, и слушаю, и жду.

— Ты грызла меня двадцать лет! — кричит он. — Двадцать лет, Анна! Двадцать лет ты меня грызла! Ты меня контролировала! Ты меня подавляла! Ты меня уничтожала! Ты не давала мне дышать! Ты не давала мне жить! Ты не давала мне быть собой! Ты хотела, чтобы я был функцией! Чтобы я был твоим мужем! Чтобы я был отцом! Чтобы я был подрядчиком! Чтобы я был всем, чем ты хотела, чтобы я был! Но ты не хотела, чтобы я был собой! Ты не хотела, чтобы я был Олегом! Ты хотела, чтобы я был тенью! Твоей тенью! И я устал, Анна! Я устал быть тенью! Я устал быть функцией! Я устал быть железобетонной конструкцией! Я хочу быть живым! Я хочу быть собой! Я хочу быть человеком! И если для этого мне нужно уйти, если для этого мне нужно разрушить всё, если для этого мне нужно потерять тебя, потерять Кирилла, потерять всё, то я готов! Я готов, Анна! Я готов на всё! Потому что я больше не могу! Я больше не хочу! Я больше не буду!

Он кричит, и я смотрю на него, и я вижу, что он прав, что он частично прав, что в его словах есть доля правды, что я его контролировала, что я его подавляла, что я его уничтожала, что я не давала ему дышать, что я не давала ему жить, что я не давала ему быть собой, что я хотела, чтобы он был функцией, что я хотела, чтобы он был моим мужем, что я хотела, чтобы он был отцом, что я хотела, чтобы он был подрядчиком, что я хотела, чтобы он был всем, чем я хотела, чтобы он был, и я думаю, что это правда, что это невыносимая правда, что это то, от чего нельзя оправиться, от чего нельзя защититься, от чего нельзя убежать, и я думаю, что я должна признать, что я должна согласиться, что я должна сказать, что он прав, что я виновата, что я была неправа, что я была жестока, что я была слепа, что я была глупа, но я не признаю, не соглашаюсь, не говорю, я просто смотрю, и слушаю, и думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

Он замолкает. Смотрит на меня. И я вижу, что он ждёт, что он ждёт моего ответа, что он ждёт, что я скажу, что я признаю, что я соглашусь, что я извинюсь, но я не говорю, не признаю, не соглашаюсь, не извиняюсь, я просто смотрю на него, и думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

И потом он разворачивается. Идёт в спальню. Я слышу, как он открывает шкаф, как он достаёт вещи, как он кладёт их в сумку, как он застёгивает молнию, и я сижу в гостиной, и я смотрю на стол, на бумаги, на фото, на скрины, на стихи, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я слышу, как он выходит из спальни, как он идёт к двери, как он открывает её, и я думаю, что я должна встать, что я должна сказать, что я должна его остановить, что я должна его вернуть, что я должна его спасти, но я не встаю, не говорю, не останавливаю, не возвращаю, не спасаю, я просто сижу, и смотрю на стол, и думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

Дверь хлопает.

Звук громкий, резкий, окончательный, как выстрел, как удар, как то, что означает конец, что означает финал, что означает, что всё кончилось, что всё разрушено, что всё потеряно, и я сижу, и смотрю на стол, и я думаю, что он ушёл, что он ушёл навсегда, что он ушёл к ней, что он ушёл от меня, что он ушёл от Кирилла, что он ушёл от нашей семьи, что он ушёл от всего, что мы строили, что мы были, что мы значили, и я думаю, что это больно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться, от чего нельзя восстановиться, от чего нельзя вернуться, и я сижу, и смотрю на стол, и я не знаю, что делать, что сказать, что чувствовать, и я просто сижу, и думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

Потом я встаю. Медленно. Иду в комнату Кирилла. Открываю дверь. Он лежит на кровати, в одежде, с наушниками в ушах, и он смотрит в потолок, и он не смотрит на меня, и я думаю, что он слышал, что он всё слышал, что он всё знает, что он всё понял, и я подхожу к нему, и я сажусь на край кровати, и я говорю.

— Кирилл, папа ушёл.

Он не отвечает. Не смотрит на меня. Просто лежит, и смотрит в потолок, и я думаю, что он не слышал, что он не понял, что он не осознал, и я говорю снова.

— Кирилл, папа ушёл. Он больше не вернётся.

Он поворачивает голову. Смотрит на меня. И в его глазах не удивление, не страх, не слёзы, что-то другое, что-то похожее на усталость, на то чувство, которое бывает, когда ты уже всё видел, когда ты уже ничему не удивляешься, когда ты уже знаешь, и он говорит.

— Я знаю.

Я смотрю на него. И я не понимаю, что он говорит, что он имеет в виду, почему он знает, и я спрашиваю.

— Откуда ты знаешь?

— Я слышал. Я слышал, как он кричал.