Развод. Грязными ногами по душе - Данна Леднива

И я вижу, что она права, что она частично права, что в её словах есть доля правды, что мне плевать, что мне всё равно, что я не чувствую, что я не люблю, что я не живу, что я просто функционирую, что я просто существую, что я просто железобетонная конструкция, и я думаю, что это невыносимая правда, что это то, от чего нельзя оправиться, от чего нельзя защититься, от чего нельзя убежать, и я думаю, что я должна признать, что я должна согласиться, что я должна сказать, что она права, что я виновата, что я была неправа, что я была жестока, что я была слепа, что я была глупа, но я не признаю, не соглашаюсь, не говорю, я просто смотрю на неё, и думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

И потом я говорю.

— Он выбрал не тебя, Лена. Он выбрал слабость. А я ошиблась в его силе.

Она смотрит на меня. И я вижу, как она понимает, как она осознаёт, что это не ответ, что это не оправдание, что это приговор, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и она встаёт, и она берёт обходной лист, и она подписывает его, и она кладёт его на стол, и она разворачивается, и она идёт к двери, и я смотрю ей вслед, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и она выходит, и дверь закрывается, и я сижу одна в кабинете, и я смотрю на обходной лист с её подписью, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

Глава 10

Развод начинается не с крика, не со скандала, не с хлопанья дверью, а с бумаги, с обычной офисной бумаги, с папками, с договорами, с цифрами, с юристами, с теми людьми, которые превращают двадцать лет жизни в пункты соглашения, в статьи закона, в суммы компенсации, в квадратные метры, в доли имущества, и я сижу в кабинете юриста, в кабинете, который пахнет дорогой кожей, полированным деревом, кофе из кофемашины за триста тысяч, и я слушаю мужчину лет пятидесяти, с седыми висками, с очками в тонкой оправе, с лицом, которое видело сотни таких, как я, сотни женщин, которые пришли развестись, сотни браков, которые он превратил в документы, и я думаю, что это сюрреализм, что я сижу здесь, что я слушаю его, что я обсуждаю с ним, как разделить жизнь, которая была моей, которая была нашей, которая была всем, что у меня было, и я не чувствую боли, не чувствую злости, не чувствую ничего, кроме холодного, ровного ожидания, ожидания конца, ожидания того момента, когда всё это закончится, когда всё это станет прошлым, когда всё это можно будет забыть.

— Анна Сергеевна, — говорит юрист, и голос его ровный, профессиональный, как у человека, который привык говорить о чужих жизнях, как у человека, который не позволяет себе эмоций, как у человека, который видит только факты, только цифры, только статьи, — у нас есть брачный договор, который вы подписали пятнадцать лет назад, и этот договор определяет раздел имущества.

Я смотрю на него. И я думаю, что я помню этот договор, что я помню тот день, когда мы его подписывали, что я помню Олега, пьяного, после армии, после той демобилизации, после того, как он вернулся из части, после того, как он впервые за два года был дома, после того, как он пил три дня подряд, после того, как он не мог уснуть, после того, как ему снились те, кто не вернулся, после того, как он просыпался в холодном поту, после того, как он кричал по ночам, после того, как я не знала, что делать, как его успокоить, как его спасти, и я помню, как он пришёл ко мне, с бутылкой водки, с брачным договором, который ему дал какой-то товарищ, какой-то бывший сослуживец, какой-то человек, который знал, что такое война, что такое потеря, что такое страх, и я помню, как он сказал, подпиши, Анна, подпиши, потому что если я умру, если я сойду с ума, если я не смогу, ты должна быть защищена, ты должна иметь всё, ты должна иметь квартиру, ты должна иметь деньги, ты должна иметь жизнь, и я помню, как я подписала, не читая, не думая, не понимая, что это значит, что это договор, что это юридический документ, что это то, что определит нашу жизнь, что это то, что определит наш развод, и я думаю, что это ирония, что это сюрреализм, что то, что должно было защитить меня, теперь определяет, как я потеряю всё.

— Что говорит договор? — спрашиваю я, и голос мой ровный, спокойный, как у человека, который уже всё решил, как у человека, который уже всё обдумал, как у человека, который просто хочет, чтобы всё это кончилось.

— Договор гласит, что квартира, которая была приобретена в браке, остаётся за вами, — говорит юрист, и я киваю, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, что Олег хотел, что это то, что он подписал, что это то, что он хотел, чтобы я имела, чтобы я была защищена, чтобы я была в безопасности, — но вы должны выплатить компенсацию, половину рыночной стоимости квартиры, вашему супругу.

Я смотрю на него. И я думаю, что это много, что это очень много, что это сумма, которую я не могу выплатить сразу, что это сумма, которую я буду выплачивать годами, что это сумма, которая определит мою жизнь на ближайшие десять лет, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что должно быть, что это цена, которую я должна заплатить, за всё, за двадцать лет, за Олега, за Кирилла, за нашу семью, за всё, что мы были, за всё, что мы потеряли, за всё, что мы разрушили.

— Я согласна, — говорю я. — Я выплачу компенсацию.

Юрист смотрит на меня. И я вижу в его глазах что-то, что я не могу разобрать, что-то похожее на удивление, на то чувство, которое бывает, когда человек ожидает сопротивления, когда человек ожидает торга, когда человек ожидает, что женщина будет бороться, что она будет требовать, что она будет не соглашаться, а