Развод. Грязными ногами по душе - Данна Леднива

— Я хотел.

— Зачем?

— Чтобы увидеть, как это кончится.

Я смотрю на него. И я думаю, что он прав, что он имеет право, что он хочет видеть, что он хочет быть частью того, что происходит, что он не ребёнок, которого нужно прятать, что он уже мужчина, пусть и пятнадцатилетний, пусть и с руками в карманах, пусть и с наушниками вокруг шеи, он уже тот, кто видит, кто знает, кто понимает, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что должно быть, что он здесь, что он видит, что он понимает, и я говорю.

— Хорошо. Пойдём.

Мы входим в зал. Олег уже там, сидит на скамье, через два пустых места, и он поднимает глаза, и он видит Кирилла, и я вижу, как его лицо меняется, как он понимает, как он осознаёт, что сын здесь, что сын видит, что сын будет слушать, что сын будет решать, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что должно быть, что Кирилл здесь, что Кирилл видит, что Кирилл понимает, и я сажусь рядом с сыном, и мы ждём.

Заседание короткое, формальное, как все заседания, которые превращают жизнь в документы, в статьи, в суммы, в квадратные метры, и судья зачитывает вердикт, квартира остаётся за мной, машина за Олегом, компенсация выплачивается в соответствии с брачным договором, и я слушаю, и я киваю, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и Олег слушает, и он не кивает, и он не смотрит на меня, и он смотрит на Кирилла, и я думаю, что это то, что он хочет, что он хочет, чтобы сын посмотрел на него, что он хочет, чтобы сын увидел, что он хочет, чтобы сын понял, что он хочет, чтобы сын простил, и я думаю, что это несправедливо, что это жестоко, что это то, от чего нельзя оправиться, что это то, что он не имеет права просить, что это то, что он потерял, что это то, что он больше не может иметь.

Заседание заканчивается. Судья закрывает дело. Мы встаём. И я думаю, что сейчас мы уйдём, что сейчас мы выйдем, что сейчас мы сядем в машину, что сейчас мы уедем, что сейчас всё это закончится, что сейчас всё это станет прошлым, что сейчас всё это можно будет забыть.

Но Кирилл не уходит.

Он стоит. Смотрит на Олега. И я вижу, как Олег поднимается, как он подходит, как он останавливается в двух шагах от сына, и я вижу, как он смотрит на него, и я вижу, как он не знает, что сказать, что он не знает, как себя вести, что он не знает, как смотреть, как дышать, как существовать, как быть, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что он заслужил, что это то, что он должен пережить, что это то, что он должен услышать, и я стою рядом, и я молчу, и я жду, и я думаю, что Кирилл скажет, что он сделает, что он решит, и я не знаю, и я боюсь, и я не хочу бояться, и я просто жду.

И Кирилл говорит.

— Папа.

Олег вздрагивает. Я вижу, как он вздрагивает, как он замирает, как он не верит, как он не ожидает, что сын обратится к нему, что сын заговорит с ним, что сын посмотрит на него, и он говорит.

— Кирилл.

— Я хочу, чтобы ты знал.

Олег молчит. Смотрит на сына. И я вижу, как он ждёт, как он надеется, как он верит, что сейчас сын скажет что-то хорошее, что-то тёплое, что-то, что вернёт, что-то, что спасёт, что-то, что простит, и я думаю, что это несправедливо, что это жестоко, что это то, от чего нельзя оправиться, что это то, что он не заслужил, что это то, что он потерял, что это то, что он больше не может иметь.

И Кирилл говорит.

— Ты предал не мать. Ты предал меня.

Я стою. Слушаю. И внутри тишина, абсолютная, звенящая, как после удара по стеклу, как после взрыва, как после того, когда всё кончилось, и ты стоишь в руинах, и смотришь на то, что осталось, и не понимаешь, как ты сюда попал, как ты дожил до этого момента, как ты пережил это, как ты дышишь, как ты живёшь, как ты существуешь.

Олег смотрит на сына. И я вижу, как его лицо меняется, как краска сходит с его щёк, как его глаза расширяются, как его губы сжимаются, как он не знает, что сказать, что он не знает, как ответить, что он не знает, как защитить себя, как оправдаться, как объяснить, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что он заслужил, что это то, что он должен услышать, что это то, что он должен пережить, что это то, что он должен принять.

— Я не предал, — говорит он тихо, и голос его дрожит, и я вижу, что он плачет, что он не может сдержаться, что он не может контролировать, что он не может быть офицером, не может быть майором, не может быть тем, кем он был, тем, кем он хотел быть, тем, кем он притворялся.

— Предал, — говорит Кирилл, и голос его ровный, спокойный, как у человека, который давно всё решил, как у человека, который давно всё обдумал, как у человека, который живёт с этим знанием, и который устал от этого знания. — Ты был моим отцом. Ты должен был быть рядом. Ты должен был защищать. Ты должен был любить. Ты должен был быть отцом. Но ты выбрал не нас. Ты выбрал её. Ты выбрал ложь. Ты выбрал предательство. И ты предал меня, папа. Ты предал меня.

Олег молчит. Смотрит на сына. И я вижу, как он понимает, как он осознаёт, что это правда, что это абсолютная, неопровержимая правда, что это диагноз, что это приговор, что это то, от чего нельзя оправиться, от чего нельзя защититься, от чего нельзя убежать, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что он заслужил, что это то, что он должен принять, что это то, что он