Развод. Грязными ногами по душе - Данна Леднива

И Кирилл говорит.

— Я не поеду с тобой на выходные.

Олег поднимает глаза. И я вижу в них надежду, маленькую, жалкую, жалкую надежду, что сейчас сын скажет что-то другое, что сейчас сын передумает, что сейчас сын простит, и я думаю, что это несправедливо, что это жестоко, что это то, от чего нельзя оправиться, что это то, что он не заслужил, что это то, что он потерял, что это то, что он больше не может иметь.

— Я поеду с тобой на войну, если она будет, — продолжает Кирилл, и голос его становится твёрже, становится злее, становится тем голосом, который я слышала только у Олега, только в те времена, когда он был майором, когда он был офицером, когда он был тем, кем я его полюбила. — Но пока ты слабак, ты не нужен мне.

Он разворачивается. Идёт ко мне. Берёт меня за руку. И мы идём к выходу, и я иду рядом с ним, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, что это то, что Олег должен принять, что это то, что он должен пережить, что это то, что он должен понять, и я не оборачиваюсь, я не смотрю на него, я не хочу видеть, как он стоит, как он плачет, как он понимает, как он осознаёт, что он потерял, что он предал, что он разрушил, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что он заслужил, что это то, что он должен получить.

Мы выходим из здания суда. Садимся в машину. Я завожу двигатель. Еду. Молчание. Долгое, тяжёлое, давящее, как воздух перед грозой, как тишина перед ударом, как то молчание, которое бывает, когда два человека сидят рядом, и оба знают, что нужно сказать, но никто не говорит, потому что боятся, боятся того, что будет сказано, боятся того, что будет услышано, боятся того, что всё изменится, что всё рухнет, что всё кончится.

Я еду по Москве, по знакомым улицам, по тем, по которым я ездила двадцать лет, по которым я ездила с Олегом, по которым я ездила с Кириллом, когда он был маленьким, когда он сидел в детском кресле, когда он смотрел в окно, когда он задавал вопросы, когда он верил, когда он надеялся, когда он любил, и я думаю, что это сюрреализм, что я еду по этим улицам, что я везу сына, который только что сказал отцу, что он слабак, что я везу сына, который только что разрушил последнюю надежду, последнюю иллюзию, последнюю возможность, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

И потом Кирилл говорит.

— Мама.

Я смотрю на дорогу. Не оборачиваюсь. Не отвечаю. Просто слушаю.

— И ты слабая.

Я чувствую, как внутри что-то обрывается, не трещина, не провал, что-то более окончательное, что-то похожее на нить, которая держала меня, которая связывала меня с ним, с его детством, с его мальчишеством, с тем временем, когда он был маленьким, когда он верил мне, когда он слушал меня, когда он любил меня, и эта нить обрывается, и я стою, и смотрю на дорогу, и не дышу, и внутри тишина, абсолютная, звенящая.

— Потому что ты всё это время терпела, — говорит он, и голос его ровный, спокойный, как у человека, который констатирует факт, как у человека, который давно всё понял, как у человека, который живёт с этим знанием, и который устал от этого знания. — Ты терпела его измену. Ты терпела его ложь. Ты терпела его предательство. Ты терпела его холод. Ты терпела его отсутствие. Ты терпела всё, мама. И ты была сильной. Ты была железобетонной. Ты была королевой. Но ты была слабой. Потому что ты терпела. Потому что ты не ушла. Потому что ты не сказала. Потому что ты не выбрала себя. Потому что ты выбрала его. Потому что ты выбрала функцию. Потому что ты выбрала роль. Потому что ты выбрала всё, кроме себя.

Я смотрю на дорогу. Капли дождя бьют по лобовому стеклу, дворники работают, раз, два, раз, два, и я думаю, что он прав, что он абсолютно прав, что это диагноз, что это приговор, что это формула моей жизни, что это уравнение, в котором все переменные равны боли, и что результат всегда один, и что этот результат — разрушение, и что я разрушала себя, что я причиняла себе боль, что я била себя, и что я была в этом одна, и что это называется слабостью.

— Теперь терпи одиночество, — говорит он.

Я останавливаю машину.

На мосту. На том самом мосту, через Москву-реку, по которому я ездила сотни раз, по которому я ездила на работу, по которому я ездила домой, по которому я ездила с Олегом, по которому я ездила с Кириллом, и я останавливаюсь, и я выключаю двигатель, и я смотрю на реку, на серую, холодную, ноябрьскую реку, которая течёт под мостом, которая течёт уже тысячи лет, которая будет течь и через тысячу лет, когда меня не будет, когда Олега не будет, когда Кирилла не будет, когда всего, что мы были, не будет, и я думаю, что это утешает, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, что напоминает, что мы ничто, что мы пыль, что мы мгновение, что мы всё, что мы ничего, и я сижу, и смотрю на реку, и не плачу, не кричу, не делаю, я просто сижу, и смотрю, и думаю.

Кирилл сидит рядом. Молчит. Смотрит в окно. И я думаю, что он прав, что он абсолютно прав, что я слабая, что я терпела, что я не ушла, что я не сказала, что я не выбрала себя, и я думаю, что теперь я должна выбрать, что теперь я должна уйти, что теперь я должна сказать, что теперь я должна выбрать себя, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и что это то, с чего всё начнётся.

Я завожу двигатель. Еду дальше. Молча. И я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что я заслужила, что это то, что я должна получить, что это то, что я должна пережить, что это то, что я должна принять, и я думаю, что я попробую,