Развод. Грязными ногами по душе - Данна Леднива

стою у окна своего кабинета в последний раз. Смотрю на Москву, на серое ноябрьское небо, на крыши домов, на огни, на людей, которые идут по улицам, которые спешат, которые живут, которые не знают, что я ухожу, что я начинаю заново, что я строю своё, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и что это то, с чего всё начнётся.

Я беру сумку. Вешаю пальто. Иду к двери. Выключаю свет. И я выхожу из своего стеклянного кабинета, из своего королевства, из своей жизни, которая была моей двадцать лет, и я иду по коридору, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я выхожу из здания, и я сажусь в машину, и я еду домой, и я думаю о том, что будет дальше, что я буду делать, как я буду жить, как я буду строить, и я не знаю, и я боюсь, и я не хочу бояться, и я просто еду, и думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и что это то, с чего всё начнётся.

Глава 12

Я приношу Кириллу еду в комнату через три дня после суда, и это не то, что я делала раньше, когда я приносила ему тарелку и ставила на стол, когда я говорила ешь, когда я контролировала, когда я была функцией матери, это другое, это попытка, это то, что я делаю впервые, это то, что я делаю не потому что должна, а потому что хочу, потому что я думаю, что я должна попробовать, что я должна начать, что я должна построить что-то новое, что-то, что будет нашим, что-то, что будет моим и его, что-то, что не будет функцией, не будет ролью, не будет обязанностью, а будет жизнью, и я стучу в дверь, и я жду, и я думаю, что он не откроет, что он не захочет, что он скажет уйди, что он скажи оставь меня, что он скажет мне не нужно, и я жду, и я боюсь, и я не хочу бояться, и я просто стою, и держу тарелку, и жду.

Дверь открывается.

Кирилл стоит в проёме, в футболке, в спортивных штанах, с наушниками вокруг шеи, с лицом, которое постарело на десять лет, и он смотрит на меня, и я вижу в его глазах не злость, не обиду, что-то другое, что-то похожее на усталость, на то чувство, которое бывает, когда ты уже всё видел, когда ты уже ничему не удивляешься, когда ты уже знаешь, и он говорит.

— Что?

Я смотрю на него. И я думаю, что я должна сказать, что я должна объяснить, что я должна сделать первый шаг, что я должна начать, что я должна показать, что я изменилась, что я другая, что я не та, что я была, что я не та железобетонная конструкция, что я не та королева, что я не та функция, и я говорю.

— Я принесла тебе ужин.

Он смотрит на тарелку. На пиццу, которую я купила по дороге, на его любимую, с пепперони, с двойным сыром, с тонким тестом, и я думаю, что это мелочь, что это глупость, что это не то, что изменит всё, что это не то, что вернёт, что это не то, что простит, но я думаю, что это начало, что это первый шаг, что это то, с чего всё начинается, и он смотрит на тарелку, и потом на меня, и потом говорит.

— Заходи.

Я вхожу.

Комната Кирилла — это не та комната, которую я знаю, это не та комната, которую я убирала, которую я контролировала, в которую я входила, чтобы проверить, чтобы увидеть, чтобы убедиться, что всё в порядке, это другая комната, это его комната, это место, где он живёт, где он существует, где он прячется, где он дышит, и я смотрю на неё, и я вижу беспорядок, который я раньше не видела, который я не замечала, который я не хотела видеть, книги на полу, одежда на стуле, пустые банки от колы на столе, и я думаю, что это он, что это его жизнь, что это его мир, что это то, что я не знала, что я не видела, что я не понимала, и я думаю, что это больно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться, что это то, что я потеряла, что это то, что я не замечала, что это то, что я игнорировала.

Он садится за компьютер. Включает игру. Стрелялку, шутер, что-то, где нужно убивать монстров, где нужно стрелять, где нужно выживать, и я смотрю на экран, и я вижу то, что я никогда не видела, то, что я не понимала, то, что я считала глупостью, пустой тратой времени, чем-то, от чего нужно отучить, от чего нужно отобрать, что нужно контролировать, и я думаю, что это ошибка, что это было ошибкой, что я не видела, что это его мир, что это его способ, что это его язык, что это то, через что он живёт, что это то, через что он существует, что это то, через что он дышит.

Я ставлю тарелку на стол. Рядом с клавиатурой. И я говорю.

— Научи меня.

Он поворачивается. Смотрит на меня. И я вижу в его глазах удивление, настоящее удивление, не то, которое бывает, когда человек притворяется, а то, которое бывает, когда человек не верит, когда человек не ожидает, когда человек не понимает, и он говорит.

— Что?

— Научи меня играть, — говорю я, и я думаю, что это глупо, что это нелепо, что это не то, что я должна делать, что это не то, что изменит всё, но я думаю, что это попытка, что это начало, что это то, с чего всё начинается, и я сажусь рядом с ним, на край кровати, и я смотрю на экран, и я жду.

Он смотрит на меня. Долго. Молча. И потом он усмехается. Коротко, уголком рта, как усмехаются люди, которые не верят, которые не понимают, которые думают, что это шутка, что это подвох, что это что-то другое, и он говорит.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

— Ты не умеешь играть.

— Я знаю. Научи.

Он пожимает плечами. Берёт вторую