Развод. Грязными ногами по душе - Данна Леднива

— Хорошо, Анна Сергеевна. Я подготовлю документы. Вам нужно будет встретиться с вашим супругом для подписания.

— Когда?

— На следующей неделе. Я назначу дату.

— Хорошо.

Я встаю. Беру сумку. Иду к двери. И я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, что это то, что определит всё, что будет дальше, и я не знаю, что будет дальше, и я боюсь, и я не хочу бояться, и я просто хочу, чтобы всё это кончилось.

Встреча назначена на четверг, в четыре дня, в том самом кабинете юриста, в том самом кабинете, который пахнет дорогой кожей, полированным деревом, кофе из кофемашины, и я прихожу первой, и я сажусь за стол, и я жду, и я думаю о том, что я скажу Олегу, как я буду смотреть на него, как я буду себя вести, и я не знаю, и я боюсь, и я не хочу бояться, и я просто жду.

Олег приходит через десять минут, и я смотрю на него, и я не узнаю его, это не тот Олег, которого я знаю, это не тот Олег, который был майором, который был героем, который был моим мужем, который был отцом моего сына, это другой Олег, это старик, это человек, который постарел на двадцать лет за последнюю неделю, с сутулой спиной, с тёмными кругами под глазами, с лицом, которое потеряло все цвета, которое стало серым, которое стало пустым, которое стало ничем, и я смотрю на него, и я думаю, что это трагедия, что это катастрофа, что это то, от чего нельзя оправиться, что это то, что мы сделали друг с другом, что это то, что мы разрушили, что это то, что мы потеряли, и я думаю, что это больно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя защититься, от чего нельзя убежать.

Он садится напротив меня. Не смотрит на меня. Смотрит на стол. На папку с документами. На ручку, которая лежит рядом. И я думаю, что он не знает, что сказать, что он не знает, как себя вести, что он не знает, как смотреть на меня, что он не знает, как дышать, как существовать, как быть, и я думаю, что я должна сказать что-то, что я должна начать разговор, что я должна сделать первый шаг, но я не говорю, не начинаю, не делаю, я просто сижу, и смотрю на него, и жду.

Юрист входит. Садится. Открывает папку. Начинает говорить, объяснять, читать, и я слушаю его, и я подписываю документы, один за другим, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я подписываю, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, что я должна сделать, и я подписываю, и я не чувствую боли, не чувствую злости, не чувствую ничего, кроме холодного, ровного ожидания, ожидания конца.

Олег тоже подписывает. Медленно, неохотно, как человек, который не хочет, но который должен, как человек, который уже всё решил, но который не может принять, как человек, который уже всё потерял, но который ещё не осознал, и я смотрю на его руку, на его пальцы, на ручку, которую он держит, и я думаю, что это те же руки, которые держали меня, которые держали Кирилла, которые держали автомат, которые держали руль, которые держали всё, что было нашим, и я думаю, что это больно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться.

Когда документы подписаны, когда юрист закрывает папку, когда он говорит, что всё готово, что всё оформлено, что всё закончено, Олег поднимает глаза. Смотрит на меня. И я вижу в его глазах что-то, что я не могу разобрать, что-то похожее на боль, на отчаяние, на то чувство, которое бывает, когда ты уже всё потерял, когда ты уже не можешь вернуть, когда ты уже не можешь изменить, и он говорит.

— Анна, можно попросить?

Я смотрю на него. И я думаю, что он попросит, что он попросит денег, что он попросит машину, что он попросит что-то ещё, что он попросит то, что я могу дать, что он попросит то, что я готова дать, что он попросит то, что поможет ему, что поможет ему жить, что поможет ему существовать, что поможет ему быть, и я говорю.

— Что?

— Отдай мне сына. Хотя бы на выходные.

Я смотрю на него. И я вижу, как он говорит, как он просит, как он умоляет, как он впервые за двадцать лет просит меня о чём-то, что не работа, что не деньги, что не функция, что не роль, а о сыне, о Кирилле, о нашем сыне, о том, которого он бросил, которого он оставил, которого он предал, и я думаю, что это несправедливо, что это жестоко, что это то, от чего нельзя оправиться, что это то, что он не имеет права просить, что это то, что он потерял, что это то, что он больше не может иметь, и я думаю, что я должна отказать, что я должна сказать нет, что я должна защитить Кирилла, что я должна защитить его от отца, который его предал, который его бросил, который его не любил, который не был рядом, который не был отцом, и я думаю, что я должна сказать нет, но я не говорю нет, я не отказываю, я не защищаю, я просто смотрю на него, и я говорю, впервые за двадцать лет, впервые с тех пор, как мы поженились, впервые с тех пор, как я стала его женой, впервые с тех пор, как я стала функцией, впервые с тех пор, как я стала железобетонной конструкцией, я говорю как человек, как женщина, как мать, как тот, кто видит, кто знает, кто понимает.

— Это не мне решать, Олег. Спроси у Кирилла.

Он смотрит на меня. И я вижу, как он понимает, как он осознаёт, что это не ответ, что это не отказ, что это не согласие, что это то, что он должен принять, что это то, что он должен сделать, что это то, что он должен спросить, что это то, что он должен